www.literaturaplus.de стихи проза

Я ненавидела ее тогда до острой боли в легких. Я только что научилась дышать, спасибо тебе, Лёля, и будь ты проклята.

Я шла быстро, почти бежала, жадно вдыхала леденющий воздух и ненавидела: ее и себя, и все то, как она поступила с нами. Но самое худшее, что могло произойти- я жалела себя. И эта жалость разжигала ненависть во мне еще больше, так, что мне хотелось с разбегу прыгнуть с обрыва и сломать шею.

Тем летом ей исполнилось двадцать, и стала она необычайно красивой, вот так резко, буквально за ночь ее двадцатилетия. То есть она и раньше была красивой, но сейчас уже никто не сомневался в ее красоте: были даже те, кто опускал глаза, не мог смотреть на нее долго, так ослепительно красива была она: и ее короткие рыжие волосы, и девять веснушек у нее на носу.

Я любовалась ею, и мне было не больно на нее смотреть, и она часто смотрела на меня так, будто ничего красивее в жизни не видела. Хотя я, конечно, была ее тенью, не больше.

Жили мы в пригороде всю свою глупенькую и наивную жизнь, и знала я Лёлю лет с десяти. Точнее, ей то было уже двенадцать, и она уже была морально готова к первым мальчикам и прочей дряни, а моя мама даже не заикалась при мне о “тайнах взрослой жизни”. Вот такой дурочкой я и осталась, наивной, верящей в сказки, и даже не умевшей толком дышать. С детства у меня были проблемы с дыханием, врачи толком не могли поставить диагноз, все отмахивались от меня, давали кучу направлений к другим врачам и вся эта беготня и кабинет флюорографии меня и мою маму достали окончательно. Но однажды, меня прооперировали, и потом Лёля, так привыкшая ко мне за три года, сидела рядом с моей кроватью часами, рассказывала о всякой ерунде, приносила косметику и красила меня, много смеялась и говорила, что теперь обязательно все будет хорошо, и она научит меня, как правильно дышать. А еще она говорила, что любит только меня, и никто из ее постоянно сменяющихся мальчиков ничего для нее не значит. Я ей, конечно же, верила с большой радостью.

Время шло, это чертово время, уж лучше бы мы навсегда остались малолетками с ветром в голове. Она уже два года как закончила школу, и поступила в университет на факультет философии. Теперь она любила рассказывать мне о том, что Аристотель был лучшим учеником Платона, потому что по-настоящему талантливый ученик должен спорить со своим учителем, должен превосходить его. Я слушала ее речи внимательно, открыв рот (носом я дышала плохо с той самой операции),  и до меня с каждым разом доходило все больше, что я была плохим учеником. В свои 18 лет, только закончив школу, я, как и многие ровесники, совершенно не знала, что я буду делать со своей жизнью, только взращивала в голове выводок никчемным мечтаний о том, как мы с Ней уедем вместе в Польшу. Там мы построим свою собственную жизнь, она будет преподавать, а я буду писать рассказы в духе Эдгара По.

Носом я дышала действительно еле-еле, а в последнее время, в начале июля, не могла дышать нормально и ртом. Просто хватала воздух по ночам, а он, как шелковый платок скользил по моим губам и уползал. Ночь ее двадцатилетия. Она спит рядом со мной,и, кажется, улыбается собственным снам. Едва-едва. Мне стало как-то совсем грустно, что вот она,такая счастливая, делиться со мной своим счастьем вот уже 8 лет, расчесывая мне волосы, гладя по голове, обнимая, осторожно, как обнимают фарфоровую куклу, но с такой чуткой, девственной любовью маленькой девочки. А я ей, за 8 лет, не дала ничего, кроме своих вечных проблем подросткового возраста. Но хуже всего было то, что над нами навис вопрос, и воздух был густ и наэлектризован, как предгрозовое небо за окном. Может быть поэтому мне стало так трудно дышать, может поэтому я совсем уже задыхалась и хотелось плакать, и вот этот самый ком слез в горле и мешал пройти спасительным потокам. Не помню, даже, как дожила до утра. И весь день ее рождения я ходила в напряжении. Все в суматохе, все носятся, готовят, а у меня расческа падает из рук. Даже не помню, где она была весь день, то ли платье какое-то особое примеряла, то ли убежала в церковь помолиться. Странно, что при всей “сатанистской” своей рыжеволосой натуре, она еще туда ходила, исправно ставила свечку и молилась даже за меня.

Вечером , за столом,  она объявила о своей помолвке, и сказала, что уезжает в Питер, переводится в тамошний университет, и что поженятся они с ее  Сашей через месяца три. А потом посмотрела на меня так, будто на щеночка, и виновато, сочувственно, но счастливо улыбнулась. А я не могла ни слова сказать, только смотрела на нее, ошалевши, и ловила губами воздух, как окунь.

Ничего тогда не было: ни людей вокруг, ни шампанского, ни ее невесть откуда взявшегося Саши. Только ее уродливые короткие рыжие волосы и девять ужасных веснушек на носу. И вот тогда мне стало себя жалко, и это было самое мерзкое, самое отвратительное, что я когда-либо чувствовала.

Я даже не помню, как я оказалась на улице в своем странном платье в цветочек, не помню, когда именно небо свалилось грозой и ливнем, я просто шла, почти бежала куда-то через поле, куда-то в лес, как испуганная нимфа от навязчивой правды. Но не было страха, была только ненависть, вспыхнувшая внезапно, и мокрая высокая трава, хлеставшие ноги и руки. Воздух ворвался неожиданно, ударил по легким до боли, разорвал какую-то невидимую пленку. Я задышала, и задышала так, как будто только родилась. И то ли я плакала, то ли смеялась, но воздух бил меня, наполнял, поднимал над размытой  землей и нес куда-то в сторону, какой я еще не знала.