www.literaturaplus.de стихи проза

этой книжки странное название: «Нечто, состоящее из слов и линий». Стихи, не похожие на стихи, и графика, жанр которой не поддается определению, но которая, по замыслу, должна дополнять неопределяемые по жанру стихи. Вот так и получилось, что предлагается читателям нечто, в чем не смог разобраться и сам автор Анатолий Кудрявцев, в реальной жизни четко объясняющий законы перспективы в искусстве Ренессанса и знающий толк в современной поэзии.
Но, как часто бывает со стихами и графикой, они не хотят укладываться в рамки норм и директивных предписаний. Стихи и графика игнорируют дифференциацию в виде четко выраженных верлибров, рифмованной прозы или белого стиха, предпочитая зажить своей автономной, чуждой раскладыванию по полочкам жизнью. Потому что стихи – это чувства. А чувства, если они есть, рождают поэзию. Вот такой странно-фантазийный круговорот слов-стихов и чувств-линий в природе, развернутый однажды в направлении книга.
Она рождалась непросто. Как непросто рождается все настоящее. Мы согласовывали буквы, слова, отступы между ними, решали вопросы, которые не видны и не слышны читателю – толщина рамки и расстояние от края страницы (если хотите, ширина паспарту!). И когда книга сложилась, когда каждая концовка и заставка нашли свои места, а вместо «Списка иллюстраций» и «Содержания» сформировались «Линии» и «Слова», мы рассмотрели своего родившегося ребенка — «Нечто, состоящее…»
Это «Нечто» нам понравилось. Наша черно-белая, состоящая из букв и линий, книга, пропитанная
хрупкой нежностью:
Нежность — словно цветок, дрожит на тонкой ножке.
И авторской любовью, где
…долгим молчаньем секунды длится вопрос:
— Где ты?
Своими ранящими по откровенности признаниями:
Он вспомнил тишину, плывущую пером совиным.
Он вспомнил лунный свет.
Взял кисть и холст.
И красками сковал навек безумство, ночь и тишину.

В мастерской чувств автора приоткрылись двери. Таинство вышло за порог, приглашая всех войти туда, вовнутрь. Прикоснуться…
Здесь не все странички для всех. Некоторые тексты прожигают сразу и насквозь и остаются в памяти. Другие требуют медленного проникновения, постижения «мыслеформ». Третьи желают настоятельного возвращения и упорной работы, указывая на помощь с соседней страницы в виде графических сплетений. Но чаще всего они разбегаются, как бы говоря о своей несвязанности друг с другом, как бы играя и фантазируя: «Мы — всего лишь НЕЧТО». Мы все – мгновения в жизни нашего создателя, собранные здесь по странной случайности.
Но странная случайность оказывается логически выстроенным, хорошо выверенным маршрутом. Как сказал один почитатель творчества Кудрявцева, маршрутом, ведущим через три греческие syn – синестезию и симпатию к синопсису. Вы начинаете слышать «шуршание» мгновений по щеке (синестезия), испытывать невероятную симпатию к автору и его переживаниям, подытоживая услышанное и увиденное, прочувствованное в запахах и звуках в синопсисе любви.
И наша черно-белая книжка «Нечто…» оказалась просто книгой о любви. Еще одной в череде со времен Гутенберга…

Опубликовано в качестве предисловия к книге Анатолия Кудрявцева «Нечто, состояще из слов и линий» (Издательский дом Тертеряна, Мюнхен, 2008, www.germaniaplus.de)

Почти семьдесят лет спустя знаменитая картина вернулась владельцам

Впрочем, после возвращения она пробыла у них недолго. Они решили продать картину и выставили ее на аукцион. Одно из самых известных художественных произведений в мире — «Портрет Адели Блох-Бауэр» работы австрийца Густава Климта — приобрел американский мультимиллионер Ronald S. Lauder, производитель всемирно известной косметики. Аукционный лот был продан за 135 миллионов долларов, что на 20 миллионов долларов больше, чем другое знаменитое полотно работы Пикассо «Мальчик с трубкой». Тем самым «Портрет Адели» на сегодняшний день является самым дорогим живописным произведением всех времен и народов.

На самом исходе XIX века некий Фердинад Блох, сын пражского владельца сахарного завода, познакомился с очаровательной 18-летней Аделью из богатой еврейской семьи, дочерью Морица Бауэра, генерального директора Венского объединения банков и Президента «Восточного экспресса». Их судьбы счастливо соединились. Так же счастливо объединились и судьбы родной ее сестры Марии Терезы и родного брата Фердинанда — Густава Блоха. Когда скончался брат Адели, единственный продолжатель семейной фамилии Бауэр, не оставив наследников,, обе сестры приняли решение носить фамилию Блох-Бауэр.
В салоне Адели, известном в художественном обществе Вены, встречались знаменитые политики, экономисты, писатели, артисты. Адель «не заканчивала университетов»: женщины тогда еще не получили право там учиться, но дома она с чрезвычайным упорством грызла гранит немецкой, французской и английской литературы и культуры, получив статус одной из самых утонченных дам высшего венского света.
Ее супруг, с детства постигавший науку сахарного производства, унаследовал от своего отца не только его капиталы, которые он значительно приумножил, но и склонность к меценатству, финансово поддерживая художников и литераторов, не вписывавшихся «в колею». Так в их дом попал гонимый Густав Климт. Венское общество иронизировало над его творчеством. Один профессор, комментируя свою борьбу с этим, как он говорил, так называемым искусством, произнес: «Я борюсь не с картинами, изображающими обнаженные модели, я воюю не со «свободными» фантазиями. Я — противник безобразного». Если бы он только мог знать о судьбе «Портрета Адели», о котором выразился весьма уничижительно «mehr Blech als Bloch» (игра слов: больше кровельного железа, чем самой Блох). Венский суд даже пытался судить художника за безнравственность, а некоторые его картины были просто изъяты. Одним словом, с сегодняшней колокольни — лучший пиар для художника. А тогда — сомнения, страхи, и тем не менее упорная попытка идти дальше своим путем.
Первая самая известная картина, на которой изображена Адель и которую написал Климт по заказу Фердинанда, была знаменитая «Юдифь» (1901). Она вошло в историю мирового искусства, так же, как и знаменитые «Мона Лиза», «Сикстинская мадонна» или «Венера Милосская». На нем — женщина, только что убившая мужчину. Таков сюжет. Библейский. История живописи насчитывает тысячи изображений героини, вошедшей в историю как спасительница своего народа. Но картина Климта, превратившего Адель Блох в демоническую femme fatale, вызвала настоящий скандал. Однако Фердинад Блох щедро оплатил работу художника, так что, работая над полотном, он не должен был думать, чем завтра пополнит свой кошелек. Он создал картину, растиражированную сегодня миллионы раз… Климт написал с Адели Юдифь и создал свой стиль: Адель сделала его Климтом. С момента создания «Юдифи», говоря о художнике, уже никому не надо было уточнять, что он написал те или иные картины. Достаточно было сказать просто — «Климт». Симбиоз родился. Художник нашел свою модель.
Следующим известным полотном и станет «Портрет Адели Блох-Бауэр» (1907). Он написан в уже вполне сложившейся климтовской манере: на золотом фоне — женщина, лишь лицо которой можно ухватить, описать, выделить. Все остальное — прекрасная ориентальная фантазия, безумная смесь золота и цвета. Фантазия, от которой невозможно оторвать глаз — то самое «кровельное железо».
В семейном доме Блох-Бауэр на Elisabethstr. 18 в центре Вены находилось еще много работ Климта: пейзажи, портреты, в том числе ближайшей подруги Адели — Амалии Цукеркандль. Однако по силе выражения этот портрет на порядок ниже изображений Адели.
Адель умерла в возрасте 42 лет (1923) от «невинной» болезни гриппа. В завещании она просила: «Два моих портрета и четыре пейзажа работы Густава Климта прошу после смерти моего супруга передать Австрийской национальной галерее в Вене». Именно этот пункт завещания стал предметом почти векового спора между наследниками и государством Австрия.
В 1938 году страна была присоединена к Третьему Рейху, в Австрию пришел национал-социализм. Семью Блох-Бауэр постигла участь миллионов евреев. Фердинанд Блох бежал сначала в Прагу, потом в Цюрих, где умер в 1945 году, лишенный средств к существованию. В своем завещании он назвал трех наследников — детей брата Густава, все прежние завещания признав недействительными, в том числе просьбу покойной супруги о передаче полотен в Национальную галерею: «Это точно не было бы желанием Адели — подарить полотна Климта Третьему Рейху, изгнавшему и уничтожившему ее семью». Однако еще до насильственного присоединения Австрии он успел передать несколько полотен различным музеям.
Семья брата Густава смогла спастись, уйдя из дома в чем была. Нацистский режим быстро распорядился оставленным состоянием. Были придуманы неоплаченные долги, и как уплата за них экспроприировано все имущество, включая драгоценные картины. Таким образом, «Адель» попала в Австрийскую Национальную галерею, «согласно пожеланию скончавшейся».
После окончания войны один из родственников Фердинанда Блоха, его племянник Роберт Бентли, попытался вернуть наследие дяди. Он столкнулся с жесточайшим сопротивлением большой и властной машины — австрийским государством. Многие десятилетия длилась эта бюрократическая война. Номинальная стоимость полотен за это время выросла в тысячи раз.
В 2006 году оставшиеся в живых наследники смогли поднять бокал шампанского: они получили некоторые картины обратно. Знаменитый портрет «Адели» был выставлен на аукцион и продан 19 июня 2006 года за неимоверную сумму: 135 миллионов долларов. В отличие от многих других знаменитых картин, «Адель» не исчезнет в закрытой для всех комнате мультимиллионера. Ее можно будет увидеть, но только теперь в Нью-Йорке, а не в Вене. И об этом, конечно, европейцы могут только сожалеть.

Так часто бывало в истории искусств. Родился мальчик Нико. Понемногу учился живописи у странствующих художников, расписывавших вывески лавок и духанов. А потом стал известным Пиросмани.

Или Тивадар Костка, который вел аскетический образ жизни, отличался странностями поведения и имел репутацию сумасшедшего. Мы узнали его по имени Чонтвари. Или Анри Жюльен Феликс, проработавший таможенником. Анри Руссо.
Но в жизни  чаще бывает по-другому. Рождается ребенок. Потом родители отправляют его в кружок живописи при местном доме пионеров (сегодня доме культуры). Оттуда путь его – в местное художественное училище, а потом – может в Академию художеств. Повсюду он учится классике: пишет по­ста­новочные натюрморты, портреты, обнаженную натуру. И, получив, все необходимые дипломы, подтверждающие наличие школы (профессионализма), ищет свой путь.
— Я прошел академическую школу, стараясь затем найти свой собственный почерк, поработал в разных направлениях, как бы примеряя их на себя… очень трудно отойти от академизма и найти свою маленькую нишу в искусстве. И когда нащупал то, где мне писать, как бы играясь, т.е.быть самим собой — вот и пытаюсь идти дальше найденным путем. А в принципе, напрягая себя могу работать в разных направлениях, но зачем, когда нашел свою манеру, свой стиль..?
Так написал о себе художник Виктор Панченко. Наш современник. Сначала он долго учился, а потом искал себя в искусстве. И нашел. Свой путь, манеру, стиль. Если сформулировать одной фразой: он – специалист по нежности. По той самой, о которой его коллега по цеху Анатолий Кудрявцев написал: «Нежность, словно цветок, дрожит на тонкой ножке. Его не рви, не уноси. Вдали он засыхает». Их дороги не пересекались (может, теперь пересекутся!). Но, находясь, на разных концах нашего круглого шарика, они как-то удивительно похоже описали состояние души трепетной.
Ангел, по-домашнему обхвативший колени – символ художника. Как сейчас принято говорить – аватар. Знак, отражающий самую суть его взгляда на живопись. Ангел, не летающий и не несущий благие вести, а притомившийся и ушедший в себя, сидит, может быть, на обочине дороги, а, может, на краю облака. Он склонил голову и слушает… кого-то, что-то. Музыку?
Как слушает ее белая бестелесная женщина, лежащая на белом бесплотном покрывале, протянув белые тонкие руки и вытянув белую длинную шею. Из белого витиеватого граммофона доносятся белые хрустальные звуки. И зритель сразу и навсегда верит в эту беспредельно белую чистоту дум и помыслов, завораживаясь композицией легкой и изящной.  Композиция и рисунок. Если строго официально, то та самая Академия, школа не проглядывает и не проступает, не выпячивается гордым знанием анатомии и пропорций. Все не так, как учили в «школе». Женщина, слушающая музыку, получила бы на обходе у профессоров… Ничего она бы не получила, потому что была бы не допущена к экзамену. Но она допущена жизнью в нашу жизнь. Потому что это — живопись нежности, как любимые строчки из Марины Цветаевой:
Словно теплая слеза
Капля капнула в глаза.
Там в небесной тишине
Кто-то плачет обо мне.

Мы приходим в этот мир, чтобы набраться опыта, и, набравшись его в достаточной степени, уходим из него, чтобы пришедшие за нами снова пошли этим путем.

На диване я лежу,
И на мир в окно гляжу.
За окошком люди ходят,
И события происходят.
Люди ходят тут и там,
Люди ходят по делам.
И без дела люди ходят.
Люди входят и выходят,
И откуда-то уходят,
И куда-нибудь приходят.
И события происходят.
Жизнь идет. Часы идут.
Вот и день к концу подходит.

Почитаешь стихи, и сразу возникает образ: герой русской литературы XIX века лежит на диване и созерцает. Мечтает. А время течет, бежит, утекает прочь, испаряется эфиром. Строчки эти принадлежат молодой белорусской художнице Анне Силивончик, стремительно вошедшей в историю современной живописи. «Лежит она себе на диване», созерцает, а потом рождаются удивительные картины, эпиграф для которых один – сказочно. Умные искусствоведы уже написали о том, что «в поисках тем для своих произведений и формальных средств для их решения художник обращается к архаичным пластам культуры, при этом сохраняя  очевидную связь  с искусством ХХ века. Таким образом, источник эстетических  ориентиров Силивончик следует искать в фантастическом реализме М. Шагала, наивном искусстве примитивистов начала ХХ века, и, конечно, в местном народном декоративно-прикладном искусстве и фольклоре». На такие поиски мы отправляться не станем. Как-то очень сложным представляется нам соединить Шагала и юную женщину из Минска (хотя корни географические почти одни). Нам хочется просто показать в нашей картинной галерее пару произведений невероятно талантливой, изобретательной, высокопрофессиональной художницы, чье творчество рождается, наверно, на знании истории изобразительного искусства, но настолько уходит от него, что вполне можно говорить о «стиле Силивончик». Она узнаваема сразу —  в художественной манере (в которой, может быть, и можно увидеть лубок), уже сформировавшейся и неповторимой. В красках  – ярких, чистых, звонких. В образах  (львы, девы, кошки – кто их только не изображал!), абсолютно оригинальных в интерпретации. В бесконечной фантазии — люди-рыбы, люди-звери, города на воде, дни и ночи – «диванных» представлениях о жизни, которая вокруг.
В живописи Анны Силивончик нет природных катастроф, нет ужасов цивилизации, страха, горя, всего того, что и сокращает по-настоящему жизнь. В ней – тепло и добро, удивительный свет, окрашивающий своим теплом сюжеты, в которых «ничего» не происходит.
Она, ее живопись, асоциальна и аполитична. И, наверно, можно найти еще много «а» в ее творчестве, но почему-то совсем не хочется. А хочется просто рассматривать ее Алису (иллюстрацию к зазеркальной), повесить над кроватью ребенка картинку с фантастическими рыбами и получить к Новому году открытку из Лапландии, на которой Дед Мороз, представляемый кистью Анны Силивончик, поздравляет и желает…