www.literaturaplus.de стихи проза

Стрелки на часах уже показывали 11. В комнате стояла тишина, прерываемая лишь лёгким посапыванием уснувших малышей: брата и сестрёнки, да доносившимся из-за стенки весёлым смехом. Это жильцы их дружной коммунальной квартиры праздновали Новый год.
Людочка любила этот праздник, и не только потому, что это Новый год, но и за то, что 1 января у неё был день рождения. К ней всегда приходили её подружки и она получала много подарков. Мысль, что завтра ей исполнится уже 8 лет, наполнила её гордостью. Она посмотрела на стоящую в углу  сверкающую зажжёнными лампочками ёлку. Родители, уходя к соседям, не стали её  выключать. Они посчитали, что детям  будет не так страшно оставаться одним в комнате, пока взрослые встречают Новый год.
Взгляд Людочки остановился на висящем на нижней ветке белом лебеде, сделанном из ваты и покрытом искусственным снегом, отчего тот искрился  всеми цветами радуги.  Нахлынувшее приятное воспоминание заставило Людочку улыбнуться. Сегодня утром мама водила их в Оперный театр на балет «Лебединое озеро».
Людочка  обожала балет. Вот уже два года она посещала с сестрёнкой танцевальный кружок. По этому поводу мама сшила им из старого куска синего бархата балетные тапочки. Они, конечно, были хорошие, но Людочка мечтала о пуантах – настоящих  балетных тапочках, в которых танцуют  на сцене балерины.  У них в танцевальном кружке пуанты называли тапочками на пробке. Сегодня, когда Людочка посмотрела этот потрясающий балет – «Лебединое озеро» , когда увидела этих грациозных, танцующих  на пальчиках  девушек-лебедей в изумительных белых пачках,  -  это желание вспыхнуло у неё с новой силой. О, если бы она верила в Деда Мороза , она бы попросила у  него  такую же замечательную белую пачку и, особенно, такие же чудесные тапочки на пробке!  Но она уже была «большая» девочка и знала, что на самом деле никакого Деда Мороза не существует.
Людочка тяжело вздохнула и ещё раз посмотрела на белого ватного лебедя. И то ли от её печального взгляда, то ли от того, что просто-напросто оборвалась нитка, лебедь вдруг сорвался c ветки и плюхнулся на пол, да не просто на пол, а в какую-то лужу. «Откуда тут вода?» – удивилась Людочка. И вдруг на её глазах эта лужа каким-то чудесным образом превратилась в озеро, а ватный лебедь оказался самой Людочкой. «Вот здорово, – обрадовалась она, – я, наверное, Одетта –  королева лебедей». Она медленно вышла на берег и в тот же миг превратилась в прекрасную девушку в воздушной белой пачке. Со всех сторон, мелко перебирая ножками, обутыми в тапочки-пуанты, к ней спешили другие, такие же, как она, балерины в белых пачках. Откуда-то сверху полилась тихая, очень знакомая музыка. «Да, это же тот самый вальс, который звучал сегодня утром в балете», – вспомнила Людочка. Девушки, взявшись за руки, медленно и грациозно начали  танцевать.
У Людочки от счастья закружилась голова, она посмотрела наверх и неожиданно заметила мелькнувшую среди еловых веток какую-то чёрную тень. «Это, наверное, злой волшебник, который нас заколдовал, – испугалась она, – но держись, волшебник, сейчас придёт прекрасный принц и всех нас спасёт. Кстати, а где же он,  почему  не идёт?» Людочка  заволновалась: «Может, он не идёт, потому что я не танцую?» И она присоединилась к другим девушкам, пытаясь повторить те же па, что и они. Увлёкшись танцем, она подняла ножку, чтобы сделать «арабеск», и в ужасе остановилась. На её ногах были надеты не пуанты, а эти ужасные тапочки из синего бархата, которые им с сестрёнкой  сшила мама.
«Боже  мой, – ужаснулась Людочка, – теперь я понимаю, почему принц не идёт. Он увидел мои уродливые тапочки. Он понял, что я не настоящая Одетта». Ей стало очень стыдно, она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Всё видение куда-то изчезло, а издалека, постепенно нарастая,  накатывался весёлый смех. «Это, наверное, смеётся принц», – с горечью подумала она, почувствовав себя ужасно несчастной.
Продолжая  плакать, Людочка открыла глаза. В комнате уже было светло, лампочки на ёлке не горели, а под ней, весело смеясь, ползали её брат с сестрой в поисках подарков от Деда Мороза. Увидев, что их старшая сестра проснулась, они позвали её: «Люда, иди сюда, для тебя тоже есть подарок».
Ещё не совсем придя в себя после перенесённых переживаний, Людочка посмотрела на ёлку. Белый лебедь из ваты по-прежнему висел на нижней ветке, а под ёлкой на полу она увидела такое, что заставило её стряхнуть все остатки сна и быстро соскочить с постели. Под ней, как раз под той самой веткой, на которой висел лебедь, лежали, сверкая в лучах  пробивающегося в окошко слабого утреннего солнца, атласные розовые пуанты — тапочки на пробке. Людочка схватила их и прижала к груди.
В комнату вошла мама. «С Новым годом, дети, –  поздравила  она всех, – с днём рождения, Людочка. Тебе понравился подарок, который принёс Дед Мороз?»
«Очень, – ответила Людочка, в этот раз снова поверив, что Дед Мороз существует, – Мамочка, когда Дед Мороз снова придёт, передай ему от меня большое-большое спасибо. Я обязательно стану балериной, обязательно буду белым лебедем!»
…Прошли годы, Людочка балериной не стала. Эта розовая мечта так и осталась её самым заветным желанием в жизни. Она до сих пор хранит в шкафу эти атласные  пуанты — тапочки на пробке – как кусочек новогоднего чуда, происшедшего с ней много лет назад.

      В чужой стране все друг другу чужие, и даже бывшие соотечественники, земляки испытывают друг к другу завистливое чувство: «он хочет занять моё место», «он занял место, которое могло бы быть моим». Первые проявления этого чувства отъезжающие на ПМЖ могли заметить ещё в автобусе, увозящего в далёкую Германию. В нашем автобусе, к примеру, где было много «челноков», порядочно эмигрантов по еврейской программе, и два-три переселенца из русских немцев, последние подчёркнуто разговаривали на немецком языке, и вопросы на русском языке остальных пассажиров игнорировали, мол, мы не вам чета. Хотя в Киеве, откуда отправлялся наш автобус, они же бойко общались по-русски. Программы у нас были разные, а вот в страну мы ехали одну.

     В Нюрнберге наши пути разошлись: «челноки» поехали дальше тем же автобусом,  русские немцы незаметно исчезли куда-то. Евреи и «примкнувшие к ним Шепиловы», то есть неевреи-члены смешанных семей, были «гостеприимно» приняты служащими перевалочного пункта, старательно «не понимавшие», чего же хотят измученные долгой дорогой ПМЖэшники. Как-то всё устроилось, служащие собрали наши документы, выдали деньги для проживания в Нюрнберге на те 2-3 дня, что нужны были для распределения приехавших по городам. И сразу же началась «внутривидовая» борьба.

     Супружеские пары селили по две в четырёхместный номер, а одиноких женщин (таких же мужчин не было) каждую в отдельный четырёхместный номер. Лишь одна семья, мать с отцом и два сына, жили, как и положено, в четырёхместной комнате, родители на нижних постелях двухярусных коек, а сыновья спали вверху, как и положено романтической молодёжи. Некоторые из эмигрантов уже знали, что и кому положено в этом узловом пункте путешествия, и часами ожидали у стойки с вечно закрытым окошечком, у которого были часы обслуживания от … и до… . Но … неприветливые служащие появлялись там лишь мимоходом, не реагировали на призывное мычание безъязыких эмигрантов (тогда мы для них были немые, немцы). Лишь иногда они не выдерживали умоляющих взглядов и постоянного постукивания в стекло окна и по стойке, и реагировали на просьбы типа „Geben Sie mir bitte Wörterbuch“, произнесенные на немецком языке с ужасающим русским акцентом, что означает «Дайте мне, пожалуйста, словарь».

     О, словарь этот был бесплатным, полагался по слухам каждому эмигранту, и был современной версией русско-немецкого и немецко-русского словаря, написанного немецкими языковиками. И мы с женой, с нашим университетским образованием, хорошо понимали ценность именно этого словаря Лангеншнайдта, содержавшего современные немецкие слова и выражения, находящиеся в ходу сегодня, сейчас. Ехавшая с нами в автобусе кругленькая и полненькая воспитательница Роза из Бердичева узнала об этом словаре одной из первых, долго торчала у окошечка в первые дни, уклончиво объясняя причину своей вахты, и получила втайне от других вожделенный словарь. Может быть, ей помогло и знание языка идиш, имеющего много общего с немецким.

     Уже перед отъездом, за полчаса до отправления автобуса в Мюнхен, Роза сообщила драгоценные сведения нам, двум мужчинам, мне и главе семейства с двумя сыновьями, но не из любви к нам или ко всему человечеству. Нет, вроде бы случайно она попросила нас помочь ей внести в автобус дюжину тяжёлых сумок, её багаж. Что мы и сделали, пока наши жёны стояли у заветного окошечка, и тщетно ожидали «гостеприимцев», устроивших как раз скромный перерывчик. С неохотой подошёл один служащий на постоянную жестикуляцию и постукивание в окошечко полной дамы квадратного сечения, стоявшую вместе с таким же квадратным мужем с головой в виде ромба, больше похожего на редьку. Тут моя  жена произнесла фразу, на которую страж порядка у окошечка отреагировал, взял откуда-то снизу, из окошка не видать, книжку-словарь, приоткрыл окно и небрежно бросил его моей жене. Но квадратная дама ловко протянула жирную лапу, выхватила словарь прямо из-под руки жены, и сразу заспешила в автобус. Окошечко тут же закрылось, «приём был закончен, свечи погашены», и оставшимся ни с чем ничего не оставалось, как подхватить свой багаж, и поспешить в разводящий пары автобус.

     Приехали мы в переходное общежитие, где десятилетие назад разрешалось жить лишь один месяц, после чего эмигрантов «распихивали» по другим общежитиям. Там разрешалось жить уже почти год, и за это время нужно было выучить немецкий язык на курсах, длившихся почти полгода, и затем найти себе квартиру. Как происходили поиски квартиры, я уже описывал в рассказе «Как найти квартиру в БЗ».

     Попав в большой город в Германии, многие эмигранты оказались беспомощными, так как ничего, или почти ничего не знали о быте этой страны. Транспорт, телефон – всё требовало денег, и каких-то знаний, навыков. Тоска об оставленных родных местах и людях вынуждала к частым телефонным звонкам родным и близким, от которых теперь отделяли границы и тысячи километров. Деньги предоставляла служба, занимавшаяся теперь уже ушедшими в прошлое контингентными беженцами. Так обозначались евреи и их родственники, эмигрировавшие на ПМЖ в страны объединённой Европы.

     Всем предстояло пройти медоосмотр, встать на социальное обеспечение, получить страховое медицинское обслуживание, записаться на курсы языка, зарегистрироваться на бирже труда, то есть формально войти в социальные структуры страны, стать признанным членом общества в Германии. Информация обо всех этих интеграционных мероприятиях поступала из многих источников: община, государственные учреждения, клиники и частные практики врачей. А также знакомые ещё по Союзу, и редко у кого родственники. И конечно, новые знакомые, приобретаемые в общежитии, в учреждениях, в очередях к врачам, и просто на улице вблизи общежития, в парке.

     -Здравствуйте, мои дорогие, узнаю земляков издали,-

обратился ко мне с женой низенький, плотный мужчина с речью, из которой прямо торчал жуткий местечковый акцент. У него было круглое блинообразное лицо со старательно нарисованной радостной улыбкой. Между тем небольшие поросячьи глазки незнакомца внимательно следили за нашей реакцией, и были довольно холодны и бесцеремонны. Мы с женой не всесоюзно известны, скорее даже наоборот, и не разделяли его радости при нашей встрече, поэтому отвечали ему приветливо, но слегка настороженно:

-Здравствуйте. Кто Вы, и из какого города Союза приехали сюда?-

-Меня зовут Ботвей, друзья называют Ботей, тётя Ботя, ха-ха. Я приехал из Молдавии. Там сейчас идёт война, республика Приднестровья против кишинёвских властей,- поведал нам новый знакомый.

-О, а я детство провела в Молдавии,-

ответила жена. Незнакомец, воодушевлённый безмерно тем, что мы и вправду оказались его земляками, хотя и частично, растаял, во взгляде его появилось подобие теплоты, а улыбка стала подлинно счастливой:

-Меня же в Молдавии каждая собака знает, я служил майором в республиканских войсках,-

это уже скороговоркой вставляет Ботвей, спеша взять разговор в свои руки. Это ему удалось, и оставшиеся десять-двадцать минут он повествовал о своей матери, бывшей узнице концлагеря нацистов, теперь получившей льготы от немецких властей, хорошую двухкомнатную квартиру в этом прекрасном районе города, неподалёку от переходного общежития.

-Моя мамаша прикована к креслу на колёсах, паралич ног. Вместе с ней живёт моя сестра, молодая, красивая, и совсем непохожая на еврейку,-

рассказывал Ботвей, причём улыбка с его лица куда-то исчезла, смотреть он старался только на меня, избегая глядеть на мою жену, к которой последняя его сентенция явно не относилась. У меня появилось ощущение чего-то грязного, что надвигалось на нас. А Ботвей продолжал, причём тон его речи изменился от приятного до не очень приятного, и даже неприятного:

-Все еврейки грязнули, я никогда не женюсь на еврейке,-

выкладывал свою жизненную программу на будущее злобноватый Ботя, с каждой минутой своей речи теряющий привлекательность, выглядев скорее непривлекательно, и даже отталкивающе. Это был уже не камешек, а скорее булыжник в огород моей жены, с виду типичной еврейки. Что-то давно не поминал я словечко «конкуренция». Ан глядь, и вот уже конкуренция прямо сквозит из глаз Ботвея. Он смотрит на меня, пытаясь заворожить взгядом, в уголках его рта появилась слюна, он её непроизвольно сглатывает, продолжая нахваливать свою сестру.

-Она у меня хорошая хозяйка, вкусно готовит, вот только никак себе мужчину не найдёт. Вы обязательно должны прийти к нам в гости. Приходите завтра в 2 часа дня, я вас с матушкой и сестрой познакомлю. Мать не очень приветлива, по правде говоря, немного овербутл (крыша поехала), но ничего, я её приструню, и она у меня будет, как шёлковая. А мы выпьем за Молдавию, вы только бутылочку вина с собой прихватите. Я уже вижу, что Вы сестре моей понравитесь,-

обратился Ботя только ко мне.

     На жену мою он давно не смотит, да она для него уже не существует. Мы с женой переглядываемся, сытые по горло приветливостью этого Ботвея, и прощаемся, а я судорожно отряхиваю десницу, которую Ботвей, пуская слюни, долго мусолил на прощанье. Как хорошо, что человечек этот живёт в другом городе, как он рассказал нам в эти долгие минуты непредвиденной задержки, и сюда лишь наезжает к родным – реже будем встречаться с этим прилипалой.

     Вот ведь незадача: собирались ехать в центр города, да этот Ботвей задержал нас этим разговором, а скоро в учреждении обеденный перерыв. Опоздали! А кто-то другой успел пройти до обеда. Эх, конкуренция!

     Но вот мы уже в учреждении. Оторвав номерок из аппарата, похожего на кассовый, ждём своей очереди, поглядывая на высоко расположенное на стене табло, как в аэропорту, и ждём появления нашего номера. Он появится вместе с номером комнаты, куда следует идти. Мы с женой тихо беседуем, вспоминая назойливость нового знакомого. Наша очередь подоёдёт ещё нескоро, ждать не менее получаса. На звуки нашей русской речи к нам подвигается поближе пожилая, но ещё не старая женщина, осторожненько вклинивается в нашу беседу. Вначале мы пытаемся, односложно ответив на дежурный вопрос, по какому вопросу мы пришли сюда, продолжить наш разговор, но не тут-то было. Соседка по очереди уже на марше выяснения, откуда мы приехали. И снова встреча с землячкой: она тоже из Харькова, где мы с женой выучились в университете, а затем работали. А вскоре выясняется, что её муж работал в одном со мной институте в должности замдиректора по науке, правда, недолго. Проработав несколько лет, он умер от лейкемии. А Таня, так отрекомендовалась эта землячка, поехала вслед за старшей дочерью, уехавшей на ПМЖ в Германию. Она фиктивно вышла замуж за старого и больного вдовца-еврея, чтобы жить рядом с дочерью. И тут же вываливает нам всю правду-матку об этом своём браке, что она не спит с мужем, в общежитии попросилась жить отдельно от него, а вот теперь пробивает себе отдельное от него жилище. Она даёт нам номер своего мобильного телефона, а нам ей в обмен нечего предложить: мы всё ещё живём в общежитии, большой нужды в непрерывном телефонировании не имеем, редкие звонки на родину делаем из автоматов. Татьяна между тем рта не закрывает, рассказывает нам про дочь своего мужа Иветту, которая сохраняет добрые отношения с новоявленной мачехой.

     Приятно встретить здесь в Зарубежьи земляка, знакомого, где вероятность встречи, согласитесь, мала. Вот и я был приятно удивлён, заметив бывшего коллегу по работе в институте Валеру, стоявшего рядом с агенством по приёму беженцев. После обычных приветствий последовало знакомство с женой Валеры, стоявшей рядом с ним, и его с моей женой, а также обеих жён друг с другом. Договорились о встрече у нас в общежитии, расположенном неподалёку, где мы занимали одну комнатку в трёхкомнатной квартире. В остальных комнатах тоже жило по семье из двух человек. Я уже поступил на курсы немецкого языка в Гёте-институт с высоким уровнем преподавания, и отзанимался почти месяц, когда в условленный час пришли гости, Валера с женой Людой. Визит их был недолгим, стола с угощением не было. Валеру я знал плохо, работали мы в разных корпусах, но у нас были общие знакомые. Мы с ним даже играли некогда в волейбол на первенство интситута, нас разделяла сетка, и мы были противниками. А однажды мы вместе были в совхозе на косовице, жили в палатках, питались из оного котла.После работы я часто встречал Валеру у реки, где он успешно выуживал рыбин-карпов больше килограмма весом.

     И вот теперь он рассказывал нам об общем знакомом Вите, с которым я когда-то работал в одной лаборатории, в одной комнате. И Валера с Людой, и Витя с женой и сыном жили теперь в одном общежитии, в отдельных однокомнатных квартирах. Мы с женой тоже были бы непрочь жить в отдельной квартире. А в том общежитии, куда нас поселили после переходного общежития, мы вынуждены были уйти из первоначальной квартиры на другой этаж, в другую квартиру из-за козней соседей. И попали из огня да в полымя. Но здесь по крайней мере не было громкой «музыки» плебса, зато хватало тихого яда змеиного шёпота объединившихся против нас соседей.

     Пока я делился с Валерой впечатлениями о моих первых днях в Гёте-курсах, Люда «зажала» мою жену в угол, настойчиво советуя ей вообще не ходить на курсы немецкого языка, мол, нам, женщинам, это не нужно. А на вопрос моей жены, а ходит ли сама Люда на языковые курсы, та скромно призналась, что да, она ходит попроще, посчитав уровень Гёте-курсов для себя слишком высоким. К тому времени мы с женой уже сообразили, что все или почти все советы случайных знакомых вовсе не случайны, а служат устранению конкурентов. Например, поверив совету Люды о том, что учить язык здесь не обязательно, моя жена никогда не получила бы никакую работу здесь,и вынуждена была бы «сидеть на социале», получая пособие, и находясь на социальном дне, непрестижном, всеми презираемом. Той же цели, сделать конкуренту хуже,  служил и второй совет Валеры, который он нам дал с апломбом знатока, поняв, что моя жена уже собирается идти на курсы: он и его жена Люда предлагали жене подождать, пока я не окончу курсы, а затем и самой идти учиться. Во-первых, этот совет приводил к очевидной проволочке, а во-вторых он приносил и финансовые потери, как показал опыт.

     Выслушай друзей, и сделай наоборот. И моя жена тоже пошла устраиваться на курсы языка в Гёте-институт, которые имели право посещать все окончившие ВУЗ. Там она встретила знакомую по общежитию, толстую и уродливую бабищу. Та была не в духе, провалив вступительный тест на эти курсы. Соседство соседством, а конкуренция есть конкуренция. И соседка, сделав сильно-пресильно удивлённое лицо (хотя правильнее было бы написать морду, что более отвечало бы случаю) грубо пролаяла:

- И ты сюда? И чего все сюда, в Гёте-институт прутся? Т ебе надо не сюда, а в BBZ-курсы!- (BBZ – самые слабые курсы языка)

Шедшая с ней Елена Прекрасная из Подземного Царства (см. мой рассказ «Женитьбы в Ближнем Зарубежьи»), которая на фоне соседки смотрелась эффектнее, скромно потупилась, и на её лице появилась лёгкая улыбочка, затем она ненадолго вскинула голову и бросила пламенный взгляд куда-то в сторону, мимо моей жены, где случайно находился видный мужчина. Елена Прекрасная только что удачно прошла тест, и поступила на Гёте-курсы. Жена не ответила грубиянке, кивнула в знак приветствия обеим, и пошла в комнату тестов. Она получила листок с вопросами, ответила на них и сдала листок теста проверяющей преподавательнице. Та выдала моей жене бумаги, нужные для оформления учёбы в Гёте-институте. Со следующего месяца начались занятия и у жены.

     Обычная конкуренция в коммуналках в нашем общежитии принимала уродливые формы: здесь были угрозы насилия, кого-то на самом верхнем этаже даже душили за просьбы соблюдать предусмотренный в доме порядок, тишину, неугодным соседям на общей кухне в их отсутствие могли подложить невесть что в кастрюли и сковородки. Сумасшедший скрипач мог пиликать до глубокой ночи, а эгоистичная пожилая ленинградка, не желая участвовать в уборках помещений, «расписывала» стенки туалета своим  калом. Шалавы пытались «стрельнуть» чужих мужей, матроны из «добропорядочных» заигрывали с соседскими мужчинами. Словом, общежитие представляло собой бродильный чан, где соседствовали бывшие учёные, музыканты,  полууголовные бармены, учителя и програмисты, преуспевающие и неудачники. И все учили на курсах язык, а после их окончания обязаны были искать квартиру.

     Разжалованная принцесса Елена из Подземного царства тоже проживала здесь с двумя детьми. Ею изгнанный муж жил где-то в другом месте, а она вела любовные интрижки одновременно на нескольких фронтах: с хозяином греческой лавки напротив, у которого она иногда задерживалась допоздна; с подающим надежды програмистом Димой, жену которого она оттирала в их общих ознакомительных походах по городу; с отставным военным Мишей, у которого были здесь же дети и жена. Уж очень хотелось Елене Прекрасной попасть в господа в этом царстве-государстве, а не остаться внизу общества.

     Безмужних завидки брали при виде женщин, вольно и счастливо прогуливавшихся со своими мужьями под ручку, а тем паче, если супруги ходили, взявшись за руки, как дети, ей богу! Мужчины завидовали уверенным в себе молодым парням в кожанах, с мобильниками возле уха. А те названивали в Питер, Москву, Тулу, Киев, … и перечисляли товары, которыми можно было, вывезя их из бывшего великого и могучего, порадовать сытую и сонную Германию. Все завидовали уже знавшим язык аборигенов, и могущих на нём изъясняться. А и те, и другие завидовали ловким пройдохам, которые умудрялись и без языка находить свои кривые пути-дорожки к счастью в этом лабиринте чужих понятий и возможностей.

     После окончания курсов всем предстояло снять квартиру. Эту тему я затронул в рассказе «Как снять квартиру в Ближнем Зарубежьи», и конкуренция там сыграла свою роль. Дальнейшие проявления конкуренции можно увидеть при поисках работы, какого-нибудь занятия, научной, творческой активности, которые я тоже описал в других рассказах о Ближнем Зарубежье. И даже на похоронах членов еврейской общины, заслуживших своей многолетней активностью признание и зависть других, менее заслуженных членов нашего сообщества, порой случается толкучка среди желающих произнести прощальное слово об ушедших навсегда.

19 декабря 2011 г.

            «Дети! – объявила нам сегодня наша бабушка, – я должна ненадолго отлучиться, а с вами останется баба Нина»

            Дети – это я и мой младший брат Юрик. Детский садик мы не посещаем: пока родители на работе, с нами сидит бабушка. А баба Нина – бабушкина младшая сестра. Признаться, я её немножко побаивалась: она такая строгая. Бабушка рассказывала, что баба Нина работает в каком-то институте: читает там лекции студентам. А ещё бабушка рассказывала, что баба Нина недавно вернулась с курорта, где она очень хорошо отдохнула, а вот бабушка вместо отдыха должна сидеть с нами.

            Что такое курорт – я не совсем представляла. Единственное, что я поняла из разговора бабушки с бабой Ниной, что там много танцуют. «Представляешь, я каждый день ходила на танцы, – делилась впечатлениями баба Нина, – оказывается танцы – очень полезная штука, лучше всякого спорта.»

            Когда за бабушкой закрылась дверь, баба Нина наконец-то обратила внимание и на нас с Юриком: «Дети, мы сейчас с вами будем танцевать, ведь танцы, – снова повторила она, -очень полезная штука.»

            «Светочка, – обратилась она ко мне, – поставь какую-нибудь пластинку с музыкой.»

            У нас с Юриком была целая полка грампластинок, которые мы уже самостоятельно умели проигрывать на радиоле. Её специально для нас установил наш дедушка. Я выбрала одну из пластинок и включила проигрыватель. Полилась весёлая детская музыка.

            Баба Нина вышла на середину комнаты, немного прислушалась к ритму, затем выставила вперёд правую ножку и внезапно запрыгала на месте, размахивая руками в такт музыке. Мы с Юриком от неожиданности слегка опешили: танцевать так, как баба Нина, мы не умели, поэтому мы, как только оправились от первого шока, с радостными криками просто поскакали вокруг неё, изображая из себя лошадок.

            Когда музыка закончилась, мы немного отдышались и сразу же поставили вторую пластинку, и наша дискотека продолжилась.

            Бабушка, как и обещала, отсутствовала недолго. Она вернулась где-то на десятой пластинке. Войдя в комнату, она застыла на пороге с открытым ртом: такой прыти от младшей сестры она не ожидала.

            «Баба, баба, – закричали мы с Юриком, – иди к нам, посмотри, как танцует баба Нина». Я никогда не видела нашу бабушку танцующей, но сейчас она, похоже, не захотела отставать от своей сестры и тоже присоединилась к нам. Вместе с бабой Ниной они заскакали, как слоны, посреди комнаты.

            Мы так были увлечены свалившимся на нас весельем, что не заметили, как вернулась с работы мама.

 «Что здесь происходит? – сердито спросила она, -Что за топот на весь дом? Соседи снизу ещё не жаловались?»

« Ну, ладно, я понимаю, дети, – продолжала она укоризненно, – но чтобы так скакали бабушки – первый раз вижу!» При виде мамы обе бабушки, обессилев, рухнули в кресла. Баба Нина, схватив попавшийся под руку журнал, начала им обмахиваться, как веером.

            «Да-а, – прерывающимся голосом протянула она, -танцы – это всё-таки полезная штука.»

            «Может, и полезная, – парировала моя мама, – но я чувствую, что ужин придётся готовить мне.»

            …После ужина мы проводили бабу Нину до двери.

«Ну, как, дети, хорошо мы с вами потанцевали? –прощаясь, спросила она, – В следующий раз, когда меня снова пригласят с вами посидеть, мы продолжим наши занятия, ведь танцы, дети…», – тут баба Нина подняла вверх указательный палец. «…Очень полезная штука!» – закончили мы с Юриком хором.

Мы давно мечтали отдохнуть всей семьёй где-нибудь на море. И однажды нам несказанно повезло: профком нашего НИИ, где я работала, выделил мне путёвку на базу отдыха «Дельфин». Эта база располагалась на берегу Азовского моря недалеко от города Приморска.

            Как мы туда добирались из нашего сибирского города– это отдельная история. Скажу только, что вылетев самолётом рано утром, мы добрались до базы, когда уже было далеко за полночь и, как говорится, без задних ног рухнули в постель, так и не увидев в этот день моря.

            Зато на следующее утро, быстренько проглотив завтрак, мы, сгорая от нетерпения, сразу же отправились на пляж. Наш путь проходил через небольшую рощицу, отделявшую турбазу от моря. Пройдя её, мы внезапно остановились, поражённые открывшимся видом.

Море появилось неожиданно – бескрайний голубой простор, сверкающий миллионами солнечных бликов, а вдоль него тянулся белоснежный изумительный пляж из ракушечника. Забыв про все наши вчерашние мучения, мы с наслаждением кинулись в необыкновенно тёплую воду, окончательно осознав, как нам всё-таки повезло с путёвками.

            Нашей дочери Светланке в то время было девять лет. Плавать она ещё не умела, и посему мы купили ей большой надувной полукруг, на котором была сооружена надувная голова лебедя на тонкой изогнутой шее. На этом плавательном средстве Светланка умудрялась заплывать довольно далеко, несмотря на все наши запреты.

            В один из дней, когда мы нежились на солнце, лёжа на берегу, мы услышали крики: «Смотрите, дельфины, дельфины…». Мы стали вглядываться вдаль и, действительно, заметили на горизонте какие-то стрелы, выскакивающие из воды, а затем снова исчезающие в море. Это и были дельфины. Через какое-то время они приблизились к нам и мы уже могли разглядеть их блестящие чёрные спины.

            Светланка в это время плюхалась на своём лебеде в море, когда почти рядом с ней неожиданно выпрыгнул из воды большой красивый дельфин и, пролетев несколько метров, снова нырнул в воду.

«Ух, ты!» – от неожиданности воскликнула дочь и тут же стала грести к берегу подальше от греха. Дельфины ещё какое-то время помаячили на виду отдыхающих, а затем исчезли так же быстро, как и появились.

            На Светланку встреча с дельфином произвела огромное впечатление. Она уже пожалела о том, что так быстро ретировалась на берег. Постоянно вспоминая об этом, она засыпала нас вопросами: «Вы не знаете, зачем он приплывал? Может, он хотел со мной подружиться? А завтра он приплывёт?»

            Но ни завтра, ни послезавтра дельфины не появлялись. Приплыли они через два дня. Были ли это те же самые дельфины или совсем другие, мы не знали. Но опять один из них резвился вокруг Светланки, и она была уверена, что к ней приплыл именно тот самый дельфин, который пытался подружиться с ней в прошлый раз. Она уже не боялась его и не сбегала на берег. А мы лишь издали наблюдали, как качается на волнах белый лебедь, а вокруг него играет, сверкая спиной, шалунишка-дельфин.

            Так постепенно прошёл наш отпуск. Погода стояла отличная, все дни мы проводили на пляже, купаясь в море. Время от времени появлялись дельфины, и один из них неизменно крутился вокруг Светланки, чему ребёнок был безумно рад.

            В последний день перед отъездом домой мы вышли на берег попрощаться с морем. Погода словно чувствовала нашу печаль. Небо было обложено тучами, начинался дождь. Светланка вглядывалась в горизонт, пытаясь увидеть там своего друга.

            «До свидания, дельфин – друг мой, – неожиданно крикнула она, – я ещё вернусь к тебе». И ей показалось, что она услышала ответный крик, доносившийся издалека.

            Прошло много лет. Светлана уже выросла, у неё сейчас свои дети. Но она хорошо помнит тот незабываемый отпуск на берегу Азовского моря в компании дельфина. Иногда она задаёт себе вопрос: « А жив ли ещё мой друг?» – и в её глазах появляется невысказанная грусть.

Жить в цивилизованном обществе – не подарок. Раньше, у нас в России, Украине говоришь, что думаешь, мнение своё незрелое высказываешь, почти не думая. И ничего. Ну, посмеются над тобой. Да в характеристике на работе напишут: горячность проявляет в деловых беседах. А я так там нервы успокаивал. Пошумишь, покричишь – и снова вокруг всё лепо, хорошо. А то, что не лепо, не замечаешь. Лепота! Здесь, в Ближнем Зарубежьи, общество гражданское. В том смысле, что все граждане, и ты на него шуметь не моги. Во дворе подростки футбол затеяли, того гляди окно тебе выставят, а ты им слово поперёк не скажи. Во-первых, они дети, и могут играть. Во-вторых, они граждане, у них все права есть. А есть ли у меня право им что-то запрещать? В магазине дети, как у нас там говорили, кавказской национальности, у жены пакет купленного молока ради шутки выхватили. У жены нервный срыв, и она подросткам сердито объяснила, что это её молоко. А эти тёмно… лицые пакет вернули и пошли дальше проказничать. И лепота вся для нас с женой пропала.

В Ближнем Зарубежьи обычный дворник – хозяин двора и дома, хаусмастер. Вот живём мы с женой, в солнечную погоду на террасу свою выйдем, и лицом к лицу с хаусмастером сталкиваемся. Он кусты подравнивает, траву стрижёт, на его лице, к нам обращённом, сладенькая угодливая улыбочка, а сам-то он – ну вылитый тролль из фильмов о Гарри Поттере, только нормальных человеческих размеров, и слюна изо рта не капает. Травку он под корень срезает, лишь стерня остаётся. Из раскидистых кустов веники выделывает, кусты безбожно обкарнывая. А с деревьев все ветки, до которых дотянуться может, пилой срезает, для красоты, значит. А до тех, что с земли не дотянуться, с лестницы раскладной добирается, и свой порядок среди них наводит, у дерева только маковка зелёная остаётся. Мы ему с женой пытаемся на местном наречии втолковать, что нам зелень не мешает, даже напротив, от неё летом тень, прохлада, отдохновение и даже удовольствие от созерцания. А хаусмастер, продолжая улыбаться, ещё сильнее напрягается, так что в зелёном разнообразии на лужайке перед нашей террасой появляются сквозные дыры, и даже черты безобразия. На наше недоумение с неудовольствием по поводу его такой работы он нам, тоже на местном языке, с чувством превосходства отвечает, что он сам в этом дворе – квартировладелец, у него собственная квартира в доме напротив. А мы лишь простые съёмщики квартиры, ему возразить ничего не смеем, и вообще наши здесь не пляшут. И даже совет нам даёт почти отеческий, мол, не нравится вам здесь, ищите себе жильё где-то в другом месте. Понятное дело, мы себя сильно сдерживаем, чтобы ему на нашем языке что-нибудь непечатное не брякнуть – ведь здесь вам не провинция русская, али украинская, здесь Ближнее Зарубежье – Забугорье, граждане проживают, не мы, совки реликтовые.

А чтобы нас последней отдушины в жизни лишить, наша надежда и опора, дети наши прямиком в разорение маршируют, да и нас за собою в нищету тянут: живут не посредствам, на все рекламные уловки клюют, во все МММ-ы вступают, а потом хвост вытащат – нос завязнет. И на них стряпчие скопом наседают: договор, мол, подписал, ну и плати теперь за услуги с комариный нос денежной благодарностью со слоновий хобот длиной. Да и на Родине, Украине-неньке, социализм на помойку вовсе выбросили, и даже надежду на пенсию украинскую при отъезде нашем на ПМЖ в Ближнее Зарубежье отняли, мол, оставь надежду, всяк, нас покидающий, пенсию твою мы зажилим. Здесь, в Ближнем Зарубежьи, всякие «измы» не в чести, хорошо хоть, из слова «социализм» окончание «изм» выбросив, социал всё-таки оставили.

От всех этих перемен, от неустройств и утеснений жена впала в депрессию, да такую глубокую, что сама уж выбраться не может. Осталось только одно окошко в мир, да и то по вечерам – это экран телевизора. Смотрим сериалы местные, русские и украинские, заокеанские – американские, а там показывают иногда про докторов-психотерапевтов, помогающих лечить неуют, неустройство, несогласие человека с обществом. Вот и мы с женой решили к психотерапевту двинуться. А поскольку тонкости местного языка от нас, уже немолодых, ускользают, то наметили мы к врачу из наших пойти. В общине, которая нами занимается, даже два таких психотерапевта принимают, тоже пожилые люди, право практиковать здесь не имеют, а нашим бесплатно консультации оказывают.

К ним тоже на приём записываться надо; выполнив необходимые формальности, мы вдвоём с женой пришли к женщине-врачу Л., предположив, что у неё мы больше сочувствия найдём. -Ну, рассказывайте, что у вас за проблемы,- к нам обращается. Лицо у неё приятное, голос тихий, сама она спокойная, смотрит на нас выжидающе. Жена моя ей и рассказывает,что у нас наболело, вначале про наши беседы с хаусмастером. -Хаусмастер здесь – важный человек, с ним дружить надо. А если он – плохой человек, то тем более, ему даже угождать надо. Скажем, подарки мелкие делать. И тогда он для вас стараться будет,- закончила г-жа Л. перечень полезных советов, которые существенно пополнили наш багаж знаний о местных условиях. Правда, нервное напряжение не снялось, а лишь выросло.

-Какие ещё вопросы у вас ко мне?- спрашивает у нас психотерапевт. Мы с женой переглядываемся, и жена рассказывает о наших внутрисемейных неприятностях. О детях, об их необдуманных договорах, долгах и несвоевременных выплатах за услуги. -Что Вы хотите, дети хотят жить по-своему. Ведь у Вас есть дети, и даже двое. И муж у Вас есть хороший, с Вами пришёл. Вот видите, какая Вы счастливая, и муж живой, и дети есть. А у меня мужа нет. Так что Вы должны быть счастливы,- обращается психотерапевт к моей жене, слегка нервничая, даже лёгкий румянец на её обычно бледных щеках появился. Кажется, она даже слегка возмущена. Но тут же берёт себя в руки, продолжает более спокойным тоном:

-Детей надо воспитывать, это все знают. А сколько им лет?-

-Между тридцатью и сорока оба. У них уже есть дети, наши внуки, и впечатление такое, что о наших внуках их родители не очень-то заботятся. Это нас и тревожит-

 отвечает опять жена, а я, её муж-тугодум, только собираюсь с мыслями.

-Ну, что же, я подумаю над вашими проблемами, и позвоню вам на следующей неделе,-

 обращается к нам психотерапевт. И мы, пожав её протянутую руку, уходим. В середине следующей недели психотерапевт позвонила жене, и долго разговаривала с ней. Жена в телефонную трубку рассказала г-же Л. о том, что она в депрессии из-за того, что дочь,оставшаяся жить в Украине, в родном городе, раздала, раздарила все книги, которые жена и я долгие годы собирали, читали, и берегли, как огромную ценность. А часть украли люди, которых она пустила в свою квартиру, перейдя жить к мужу. Это была ещё одна нас заботившая проблема, тоже связанная с нашими детьми. Ведь книги мы собирали, надеясь, что у наших внуков будут все необходимые книги и для учёбы, и для удовольствия. Терапевт Л. попросила жену прийти к ней на приём ещё через неделю на определённый час.

Вторая встреча состоялась, жена повторила всё, о чём говорила по телефону с г-жой Л., и терапевт стала утешать её:

-Важнее всего Ваша жизнь, а книги – дело наживное, не стоит так расстраиваться из-за книг. Ведь те жильцы, которые взяли себе Ваши книги, старались ради своих детей, пусть теперь их детки почитают эти книги. Утешьтесь тем, что Ваши книги читаю дети, пусть и не Ваши. Но дети.-

Но жену, пришедшую на приём к психотерапевту, слова врача не вылечили. А лишь добавили горечи и возмущения:

-Так что, воры останутся неотомщёнными?-

-Вот видите, Вы возмущены потерей собственности – это и есть причина Вашей депрессии. Смиритесь с её потерей, и Вам станет легко,-

отвечает г-жа Л., начиная закипать.

-Ну как эта пациентка не поймёт, что она здесь, а её книги остались в том мире, который далеко, и для неё почти что не существует,-

всердцах, но про себя думает психолог.

-Но я же копила вещи и книги для детей, для своих детей, а не чужих. Если чужим детям что-то нужно, пусть их родители покупают это в магазине, на базаре, наконец. Но не тащат у приютивших их людей.-

-Успокойтесь, милочка, успокойтесь. Вы живёте здесь, у Вас прекрасный муж, есть дети и внуки, что же Вам ещё нужно. И не страдайте так за будущее своих детей,-

начала закруглять разговор психотерапевт, удивляясь несговорчивости пациентки.

-А у Вас есть дети?-

спросила жена всердцах, понимая, что благодушие врача не прошибёшь.

-У меня нет детей,-

 ответила г-жа Л., вставая и давая жене понять, что пациентка задала ей некорректный вопрос, и что приём окончен. Новых приёмов г-жа Л. моей жене не выделяла. С её точки зрения проблем у этой пациентки более не существовало. Осталось только жене к этой мысли привыкнуть.

12 июля 2011 г.

во имя Хармса
прогоним тьму
но что ты скажешь
себе самому?

Вообще-то Виктор Антонович был писателем. По крайней мере, он что-то писал. Кажется, на бумаге. Или на компьютере. Печатал. Нет, все-таки писал. На бумаге. Потому что однажды у него закончилась бумага. И он пошел за ней в магазин. Потому что на чем-то нужно было писать. И потому что магазин был недалеко. И потому что он получил по голове от хозяина квартиры за то, что обписАл все стены в своей комнате.

Виктор Антонович вышел из дома пораньше, потому что он знал о коварстве продавцов не понаслышке. Но продавцы оказались коварнее, и к магазину он добрался только без четверти двенадцать. Вот там-то он и повстречал продавцов, которые хитро скрывали свое коварство за витринами с бубликами и смотрели на Виктора Антоновича. Тогда Виктор Антонович тоже посмотрел. И увидел. Кто ищет, тот да и обрящет.

За окном пролетела стая гусей.

Виктор Антонович посмотрел на бублики и спросил, есть ли в продаже писчая бумага. И гусиные перья. Гуси сказали, что пока нет. Продавцы сказали, что есть бублики. И усмехнулись. Потому что они всегда усмехались. Потому что были ооооочень коварны.

И Виктор Антонович сказал: о-цэ-цэ.

А продавцы ответили: рррррррррапр!

Тогда Виктор Антонович крикнул: йо-хххой-гэ! – и вышел из магазина.

По улице летали гусиные перья и бухгалтеры. Близилась весна. Виктор Антонович вдохнул полной грудью и смачно чихнул. У него с детства была аллергия на бухгалтеров.

А потом Виктор Антонович заделался в пи…расы.

Для Балтики  шторм был  очень  сильный. При  такой  скорости ветра, – а она была  больше 100км/час, – в океане волна была бы раза  в два длиннее. Но Балтийское море не столь глубокое, а потому  крейсер шёл, рассекая  волну корпусом, а не взбираясь на её  гребень и не скатываясь вниз. Что – лучше, что- хуже? Кто знает? Идущие в кильватере два малых ракетных корабля  «Волна» и  «Град» часа через три после начала шторма, когда на траверзе была Устка(ПНР), запросили  «добро» покинуть строй и зайти в базу, чтоб переждать шторм. Им разрешили, ибо они как раз  страдали от того, что либо выползали на волну так, что  сначала видны  были  их только днища, а потом  тут же устремлялись вниз, исчезая  во впадине между волнами.  Там уже все готовы были  поголовно лечь, кто где стоял, с вывернутыми наизнанку желудками.
Крейсер так не качало. Но если бы  волны не  прокатывались по его палубе, возвышаясь над ней на высоту примерно 2-х этажного дома, то не произошло бы то, что произошло. Корабль  был подобен камню, лежащему  на берегу, который во время прибоя то появляется, то исчезает, накрытый волной. На траверзе левого борта шла «Октябрьская революция»- тоже крейсер. Было видно, как  прокатившаяся по нему волна сорвала шлюпку со шлюп-балки и унесла в море. На  «Комсомольце»  пока сорвало и метнуло, как соломинки, только стальные трапы с носовой брони башен главного калибра, расположенные  между стволами. Трапы просвистели в воздухе, едва не  разбив стёкла ходовой рубки.
А случилось вот что. Обрушиваясь на бак  и дальше прокатываясь уже более ослабленной по всему кораблю, волны всякий раз испытывали на прочность надёжность крепления всего, что находилось на верхней палубе, а также надёжность задраивания всех люков, дверей, горловин, иллюминаторов и пр. Не выдержал люк первого снарядного погреба башни главного калибра. Видимо не  до конца был завинчен вентиль  кремальерного  устройства, и кремальеры  в результате сотрясения волнами крышки люка вышли из зацепления. Люк – броневой, тяжёлый, а потому при освобождении от кремальер сам  мощными пружинами  открывается наполовину, чтоб моряку осталось только доокрыть его до конца. Закрыть люк – тоже надо  приложить усилие, чтобы преодолеть сопротивление пружины.
Через открытый люк при каждом обрушении  волны на  бак  корабля  в кубрик и дальше вниз с рёвом врывалось не меньше тонны  воды. Не успел ещё командир 1-й башни главного калибра  лейтенант Горшков положить в каюте трубку телефона  после  доклада старшины команды из кубрика о случившемся, как он вновь затрещал. Теперь уже звонили с ходового мостика. И НЕ С ДОКЛАДОМ…
Прибежав в кубрик Горшков спросил, кто желает с ним пойти на верхнюю палубу на бак и закрыть люк. Причём – основным номером, закрывающим люк, расположенный слева от башни на открытом участке палубы. Нужен был  матрос и потяжелее, и сильный, чтоб  в условиях качки и неустойчивого положения на ногах  всё же  мог справиться с тяжёлым люком. Сам Горшков был ростом около 170 см и  худощавым;  или, – как он сам любил в шутку о себе говорить, – поджарым. На себя он взял роль страховщика.
В общем долго рассказывать не буду, как они, связавшись  между собой  капроновым «концом»,   выскочили на палубу, прячась от волн за башни, а Горшков – ещё и от командира корабля, который  из ходовой  рубки  наблюдал, как задраивается люк.  Командир запретил ему сразу по телефону лезть  самому на верхнюю палубу. Поэтому  Горшков одел штормовку и накинул на голову капюшон. Оставалось только не поворачиваться лицом в сторону ходовой рубки. Люк задраили.
Едва  Горшков со старшиной вскочили в кубрик, как  зазвонил телефон, и дневальный по кубрику  взял трубку.
- Товарищ  лейтенант, вас  на ходовой вызывают.
Командир был  хмурый.
- Кто люк закрыл?
- Старшина огневой команды главный старшина Нехвядович.
- А кто страховал?
-Старшина второй статьи Ярулин, командир снарядного погреба.
- А почему он был в офицерской штормовке?
-Я ему дал свою, товарищ командир. Всё-таки погода,…сами понимаете.
- А второй почему без штормовки?
- Так у меня же одна. Решили, что Нехвядовичу она мешать будет, сковывать.
Командир упорно  сверлил Горшкова глазами. Потом взял  трубку  корабельной трансляции и объявил по всему кораблю  о том, что за смелость и умелые действия в сложной обстановке объявляет десять суток отпуска с выездом на Родину главному старшине Нехвядовичу. Потом повернулся к Горшкову и добавил, усмехаясь:
- Ну а командира погреба, лейтенант, поощришь своей властью И МНЕ ДОЛОЖИШЬ..
- Не буду я его поощрять, товарищ командир.
-Это почему же?
В глазах командира появилась злорадинка.
- Так он же несёт ответственность за то, что люк волной сорвало с задраек.   Ну и я, естественно, как его начальник.Так что он  просто исправил свою же ошибку.
- А ты?
-  А что я, товарищ командир? Я вместе с подчинёнными отвечаю за  их ошибки.  Но так же отвечаю и за исправление ими своих промахов.
- Ладно, иди  лейтенант.
Горшков,  выходя  из ходовой, услышал, как командир негромко буркнул находившимся там же старпому и вахтенному офицеру: «Сынок, думает – обманул своего командира. Сам  лазил  со старшиной на бак. Однако  вывернулся, салажёнок».  В  тоне  командира  было что-такое, что  Горшков успокоился: «Не накажет!». И довольный, подбросив ноги вверх, сиганул  вниз на поручнях трапа, за что сам же постоянно  строжил своих моряков.
А что? Для молодого офицера : НЕ НАКАЗАЛИ – СЧИТАЙ ПООЩРИЛИ.

- Ты боишься собак? – спросил пес.
- Я ничего не боюсь! – сказала девочка.
- Тогда тебе наверно совсем одиноко в этом мире, где тебе совсем нечего бояться.
- Вовсе не одиноко, – уверенно сказала девочка.  – Я уже привыкла.
***
- Как заряжать пистолет? – спросила она пса. – Нужно набить много-много патронов в ствол?
- Нет, – засмеялся пес, – патроны нужно вставлять в обойму. Вот, смотри.
- Понятно, – сказала девочка и выстрелила в висок.
- Да, в висок всегда проще, – задумчиво сказал пес.
***
- Когда-нибудь я уйду к своим, – сказал пес. – Знаешь, мне тут совсем одиноко. Это не мой мир.
- Не твой, – согласилась девочка.
- А там, – мечтательно сказал пес, – там – по-другому. Там свои. Знаешь, как их не хватает здесь?
- Знаю, – сказала девочка, хотя она и не знала, потому что у нее не было своих.
***
- Девятый этаж? – спросил пес, выглядывая в окно.
- Десятый, – сказала девочка. – Сегодня я решила перестраховаться.
- Ясно, – сказал пес, глядя на ее распластанное на асфальте маленькое тельце.
***
- Все предают, – спокойно сказала девочка. – В этом их смысл. Поэтому нельзя ни к кому привязываться.
- Поздно, – грустно сказал пес. – Собаки слишком быстро привязываются, и в этом их смысл.
- Тогда мне их жаль, – сказала девочка.
- А ты разве не хочешь ни к кому привязаться? – спросил пес.
- Нет. Это слишком больно, – сказала девочка и потрепала пса за ухом.
- Тебе никогда не бывает одиноко? – спросил пес.
- Я привыкла. Я всегда только одна, и мне никто не нужен, – сказала девочка и прижалась к мягкой шерсти пса, пахнущей репяхом и далекими полями.
***
- Знаешь, а я рада за тебя, – сказала девочка, нежась в мягкой шерсти пса. – Ведь там тебя ожидают свои. И если ты перешагнешь порог – там будут они. Они тебе скажут: черт возьми, как же тебя давно не было. И ты им скажешь: да. И вы поймете друг друга.
Пес покачал головой.
- Ничего не выйдет.
- Почему? – девочка удивленно посмотрела на него.
- У меня нет своих. И никогда не было.
- Как так? – девочка огорченно смотрела в его глаза. – Значит, ты меня обманул?
- Я обманул себя, – грустно сказал пес. – Не более чем себя.
***
Пес любил играть на гитаре. Сидеть в пустой квартире и играть на давно расстроенной гитаре. Его чуткие уши ловили кайф от фальшивых нот и исковерканных аккордов, от дрожащего голоса и дребезжащих струн, кайф, который никому не был под силу, кайф, которым он обладал в одиночку. И в этом был весь он.
***
Девочка увидела только записку. «Ухожу к своим».
В тот вечер она умирала одна. Без пса. И это был последний раз.
Когда умираешь в одиночку – это навсегда.

«БЕССТРАШНЫЕ» БАБУШКИ

            Это был небольшой дачный городок, но не в том понимании, как мы его представляем сейчас, а просто огороженный забором участок соснового бора на высоком берегу Оби, в котором то тут, то там были разбросаны маленькие щитовые домики. Эти домики сдавали летом для отдыха всем желающим. Городок даже имел романтическое название: «Радуга». Основной его контингент составляли бабушки с внуками, которых замотанные родители сюда охотно пристраивали с той лишь целью, чтобы их дети не болтались летом в пыльном городе, а дышали озоном и укрепляли своё здоровье перед школой. Ребятишкам тут, действительно, было раздолье: целыми днями они носились по лесу, собирали ягоды и грибы, купались в речке, а бабушки, со своей стороны, обеспечивали им этот отдых, большую часть времени проводя у плиты за приготовлением пищи или стоя в очереди за продуктами в единственном на территории городка магазине.

            Но в конце августа жизнь в городке замирала. Дачники уезжали в Новосибирск готовить своих детей к школе, и городок пустел, хотя всё ещё стояли погожие дни, и воздух был наполнен таким сосновым ароматом, что хотелось дышать и дышать.

            И вот в один из таких тёплых вечеров, когда в «Радуге» уже никого не осталось, на пороге одного из домиков сидели две пожилые женщины. Сдав своих внуков на попечение их родителей, женщины решили ещё немного попользоваться этими тёплыми деньками и, наконец-то, расслабиться после постоянных забот и немного отдохнуть.

Родные пытались отговорить их от этой затеи: «В городке уже никого не осталось, разве вам не страшно одним ночевать в лесу?»

Но женщины только смеялись: «Ну, что вы, мы ничего не боимся.»

            И вот они здесь. Наслаждаясь полученной свободой, они беззаботно беседовали, любуясь заходящим солнцем.

            «Смотри, -прервав разговор, спохватилась одна из женщин, та, которая была немного постарше, – солнце почти зашло, скоро станет совсем темно, а в доме уже отключили электричество. Давай, разведём с тобой небольшой костёр, и мы сможем ещё с часок посидеть на улице: так не хочется уходить в дом, когда такой воздух!»

            Сказано – сделано. Вскоре небольшой костерок запылал ярким пламенем, а женщины, примостившись возле него на брёвнышке и захватив по чашке налитого из термоса горячего чаю, продолжили прерванную беседу, наблюдая за весело пляшущими огненными язычками.

            Ночь, как это обычно бывает в августе, наступила быстро. На небе проступили первые звёзды. Небольшой ветерок качнул пламя костра. Женщина, которая была помоложе, немного поёжилась и автоматически посмотрела в ту сторону, куда качнулось пламя. Взгляд её упёрся в какой-то тёмный куст. И то ли от дуновения ветра, то ли от отсвета костра ей показалось, что за кустом мелькнула чья-та тень.

            «Там кто-то стоит»,- шёпотом сказала она подруге. Та тоже насторожилась и тут же стала осматривать другие кусты, и ей тоже стало мерещиться, что за ними мелькают какие-то тени.

            Женщины замерли, их начала пробирать дрожь. Тут же в голове завертелись мысли о разных бандитах и убийцах.

            «По-моему, их трое и они потихоньку приближаются к нам, – снова прошептала младшая, – нужно немедленно бежать в дом».

            Наспех залив чаем костёр, обе женщины, ещё утром убеждавшие родных, что не боятся ничего на свете, быстро ретировались в домик, крепко заперев на все засовы дверь и придвинув к нему оставшийся после лета стол.

            Но даже и в доме они не чувствовали себя в безопасности. Забравшись под одеяло и укрывшись с головой, они пытались унять дрожь и немного успокоиться. Но не тут-то было. Что-то начало скрестись по оконному стеклу.

            «Кажется, это бандиты скребут по стеклу ножом», -в этот раз предположила старшая.

            «Да, нет, – возразила ей младшая, – это бьётся об стекло ночная бабочка».

            Признав правоту подруги, старшая женщина успокоилась. Но тут прямо над головой раздался довольно сильный шорох.

            «Ой, они полезли на крышу! – снова почти заплакала младшая. Но, на удивление, сейчас проявила благоразумие старшая: «А по-моему, это просто пробежала белка. Помнишь, сколько их тут сновало днём?»           

            Наконец, всё как-то стихло. Женщины даже начали немного дремать. Но внезапный порыв ветра качнул растущую рядом с домиком черёмуху, и одна из её ветвей сильно ударила по оконному стеклу.

            Ничего не соображая со сна, женщины подскочили, как ужаленные, и уже до рассвета не могли сомкнуть глаз, чутко прислушиваясь к каждому шороху и со страхом ожидая, что бандиты вот-вот начнут ломиться к ним в дверь или окно.

            Когда, наконец, рассвело, подруги собрали свои нехитрые вещички и чуть ли не бегом помчались к автобусной остановке, чтобы с первым рейсом уехать в город.

            «И правильно сделали, – мудро рассудила старшая, уже сидя в автобусе, – зачем нам испытывать свои нервы: так и с ума можно сойти».

            Дома о своих ночных страхах они, естественно, никому не рассказали, а на вопросы о причинах такого ранннего возвращения отвечали, что соскучились по семье и что им хватило всего одного вечера, чтобы хорошо отдохнуть и насладиться прекрасным лесным воздухом.

В наше селе на кладбище есть могила, которая ухожена ВСЕГДА, хотя у того, кто в ней лежит, нет в нашем селе ни одного родственника. Любой сельчанин возвращается  с  кладбища только мимо этой могилы. Просто остановиться, положить цветок, поправить венок, выдернуть нагло пробивающийся сорняк – как прикоснуться к чему-то чистому, светлому, родному.

Эта женщина   появилась в нашем селе  на  Херсонщине  года через три после окончания  войны.  Во  время войны  гитлеровцы угнали её в Германию из деревни, что в Смоленской области. После  возвращения она прожила в родной деревне  около полугода и ушла на поиски. И найдя  ЭТО в нашем селе, осталась в нём жить.  Женщина была красива, но красота её была увядающей. Люди удивлялись, когда узнавали,  что ей ещё нет и тридцати, так как выглядела она  лет на десять старше.  Не смотря  на это, прозвище у неё было Невеста,  которым люди её называли между собой, обращаясь по имени лишь к ней самой. При её появлении прекращались громкие разговоры, а тем более  – всякие свары. Сама она стеснялась внимания к себе, казалось, что она  хочет быть как можно незаметней.  Работала, как все  сельчане, в колхозе.  Дети её любили. Она частенько выходила  за калитку, подзывала пробегающих ребятишек и угощала их сладостями. Умерла она рано, не дожив и до пятидесяти. И не то, чтобы чем-то явно  болела, а просто увядала быстрей, чем обычно стареют люди.

Без края даль, село степное.

Осенний  тёплый,  добрый  день.

Здесь  всё  мне  близкое,  родное:

И  двор,  и  хата,  и  плетень.

Дорога  вьётся  край  селенья,

Стрелою  выпрямляясь  вдруг  в дали.

И  каждый  год  лишь  в этот  день  осенний

Сельчане  ЭТО  видеть  все  могли.

Венок  цветов  степных  обыкновенный…

У  край  дороги  на  виду

Лежал  солдат,  народу  верный,

С  войны. Принесшей  всем  беду.

А  женщина  стояла  рядом.

Шептала  тихо: » Я  пришла.

Я  шла  к  тебе  дорогой  ада.

Меня  лишь  память  юности  вела.

Дошла  к тебе  седою  девой,

Не  смея  чистоты  нарушить  пред  тобой.

Теперь  уж  чую,  скоро,  верно,

Обнимешь  ТАМ  меня,  родной».

Сердца  людей  от  боли  негодуют:

За  что  жестоки  к  красоте  бывают  Жизни  жесты?

И  ветер  вдруг  застонет,  степь  волнуя,

И  нежно  гладит  волосы  Невесты.

За  дымкой,  как  фатой,  небесного  разлива

Уж  не  увидеть  танцев  журавлей.

И  лишь  над Девою  склонившись,  плачет  ива -

Подруга  памяти  печальной  у людей.

Когда хоронили Невесту,  перезахоронили  и солдата – её жениха,  могилу  которого она нашла там почти, где он и погиб, и где  первоначально его  похоронили сельчане. Она  приходила обязательно в тот осенний день, на который  у них была сговорена свадьба. Они ведь были деревенские, а в деревнях  свадьбы справляют всегда осенью. Но то была осень 1941-го года. Теперь они – вместе. И нет для людей украинского села на Херсонщине места святее, чем эта могила, где  лежат смоленские  Невеста и Жених.