www.literaturaplus.de стихи проза

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 5(1). МОЕ
ДЕТСТВО. КИРОВАБАД.

Воистину, только теперь,
многие и многие годы спустя,  я могу
сказать: Благословенный город. Бог знал, куда вести нас и как устраивать нашу
судьбу, и щадя, и воспитывая нас всех, извлекая наверх нашу греховность и ставя
ее в себе на вид и обозрение для извлечения хоть какого-то ума каждому. Но ни
мать, ни отец, ни я никогда не пожалели о том, что он был в нашей жизни и щедро
одарил нас своим гостеприимством и обласкал 
своим палящим солнцем, как и обдул почти непрекращающимися ветрами, как
и дал нам немного добрых друзей, как и своей особенностью не позволил мне особо
изнежиться в поисках развлечений и быть часто уводимой из дома, ибо суть моя
могла уклониться в самую непредвиденную сторону ( не будь я так воспитана и не
заговори со мной Бог)  или заплутать по
жизни внутри себя, как мой отец, да и реально, ибо я была к этому очень склонна,
как вся Тарадановская порода (что было откликом моей предыдущей жизни в теле
Макария, старшего рано умершего брата отца), о чем я еще поведаю. На этот
период приходятся многие мои размышления и поиски, которым нужны были хорошие
стены и твердый характер моего отца, исполняющего, того не ведая, Волю Бога на
меня. И чем меньше этот город уводил меня из дома (из нашей трехкомнатной
квартиры), тем более я уходила в себе в глубокое сосредоточение, уединившись от
всех в своей собственной комнате, размышляя о смысле жизни или утешаясь в себе
после  слез и потрясений, которые были
как по расписанию мне предназначены Богом в пути моего личного очищения и
становления, или штурмуя всегда увлекающие меня грани наук (где я всегда была
бездарем, но страстным и увлеченным), как и уединяясь с книгой… Из Кировабада
навсегда я уезжала два раза, в 1971 году и в 1977 (так что, как из Одессы
отъезд навсегда был возможен для меня со второго раза, так и из Кировабада, так
было и с учебой и в других направлениях, где я дерзала, но, слава Богу, не с
замужеством…). И этот город до сих пор есть моя тайная и долгая любовь, моя
маленькая тоска даже теперь, мой детский,  но взрослеющий причал, и тоже очень непростой,
ибо города не делали мне скидку, но учили своими людьми, которых Бог на моем
пути неизменно посылал. И следом за Одессой нет-нет, да и теперь он снится мне
и болит во мне все той же тоской. Сколько раз во сне я иду и иду в школу и
вновь сажусь за парту и как прежде глубоко одинока, и все от меня далеки и
ничего не изменилось. И что-то я учусь плохо и никак не могу объяснить Ирме Исаковне,
почему я перестала понимать математику и всегда во сне осознавая, что я здесь
уже училась и у меня есть и аттестат, и диплом, а я все учусь… И зачем? И снова
снится, как утром я встаю и тороплюсь в школу, ибо за все годы не разу, ни один
день не опоздала, не пропустила, ибо это сначала было от страха перед контролем
отца, но так и переросло в мое стойкое и неизменное кредо по жизни – в
ответственность; как снится мне и отец, и мать… все в сборе, в редкой тишине и
умиротворении, в какой-то тоске и невысказанности… Все вместе, хранимые Богом…
О, сколько же любви к своим родителям и сколько боли за них и во сне, и теперь,
уже ушедших… Но начну с самого начала. Но сколько же этих начал еще будет…

Квартира, которая на долгие
годы приютила нашу семью, располагалась на втором этаже четырехэтажного нового кирпичного
дома, в самом его центре. Однако сам дом замыкал все дома поселка Кираз, и
далее за нашим домом простиралось огромное поле, которое пересекала одинокая
колея, за которым возвышался Кировабадский Алюминиевый завод. Поселок Кираз –
это что-то типа Черемушек в большом городе, или спального района и никак к
центру города не относился, однако, минут десять езды троллейбусом – и уже на
главной площади города, который можно было исколесить пешком и вдоль и поперек
без особого труда. Квартира была не то чтобы в запустении или обшарпанная, но
требовала небольшого ремонта. Однако, это не было причиной наших беспокойств,
но в некотором роде немалого удовлетворения. Прихожая от входной двери
поворачивала на кухню, рядом с которой была и совмещенная ванная. Если идти
прямо, то можно было попасть в большую и очень светлую комнату, которая стала
гостиной, а из нее в смежную с ней, маленькую, метров десять, которая в
дальнейшем стала спальней родителей. Спальня родителей была отгорожена стеной
от другой комнаты, отдельной, в которую можно было попасть сразу же с прихожей.
Эта комната стала моей, метров двадцать, со своим балконом, откуда вид
открывался на Алюминиевый завод и белевшие вдалеке Кавказские Горы, что было
великолепным зрелищем, о котором я и мечтать не могла. Из залы также был выход
на балкон, но во двор, огромный, окруженный со всех сторон однотипными домами,
с площадками, скамеечками, дорожками. А замыкающим звеном этого окружения было
огороженное с внутренним двором  и не
одно здание ПТУ, которое было прямо напротив нашего балкона, метрах в
пятидесяти и готовило специалистов  на
завод. Азрбайджанская музыка целыми днями разливалась из динамиков училища, или
песни популярной на тот период Зейнаб Ханларовой, становясь фоном нашей жизни,
как и многое другое, входившее в нас безболезненно и постоянно своей культурой
и обычаями, и человеческим общением. В первый же день нашего приезда дети сразу
же вычислили меня и уже звали гулять. Мне на тот период только исполнилось
одиннадцать лет. Обойдя все комнаты, вздохнув всей грудью, я впервые
почувствовала тихую радость, мир в себе, ибо мне ничего не грозило, дедушка был
мягок и немногословен, мама занята своим… Я взяла карандаш, вышла на балкон и
начертала с другой стороны балконного окна, едва заметно, поскольку четче не
получилось: Одиннадцатого апреля, в воскресенье, утром 1965 года здесь
поселилась семья Тарадановых. И наверно, навсегда бы забыла об этой записи,
если бы однажды, много  лет спустя,  ее не обнаружила подруга мамы совсем случайно,
 и таким образом, в памяти моей всплыла и
сохранилась эта дата, которую я здесь и привожу.

Таким образом, заканчивать
четвертый класс мне пришлось в местной школе номер тридцать девять. То, что мы
приехали из Одессы было недолгим моим ореолом, ибо все скоро встало на свои
места и чудес как таковых не происходило. Я начинала глубоко понимать, что мне
никуда из себя не выкинуть эту мою суть и никакая перемена мест мне в этом не
поможет. Но надо мной не давлел характер отца,  и некоторое время я чувствовала себя не столь
забитой и униженной. Однако, быть постоянно мыслящим, не значит ли постоянно
ввергать себя  в новые внутренние
проблемы? Они стали возникать 
естественно, сами собой и без особых моих усилий, естественно, в виду
моего беспокойного  и все измеряющего
ума, все усложняющего и во всем копающегося не в свою пользу. Класс,  в котором я оказалась, был обычным классом,
однако, здесь уже были свои авторитеты, свои двоешники, своя средняя прослойка.
Я не претендовала на высокую нишу, но почти с первых дней неумолимо стала
скатываться до уровня тех, кто был неинтересен и кого можно было не замечать
(вообще, по жизни, меня всегда сначала игнорировали, а только потом начинали
замечать и даже немного уважать, но я тогда уже не снисходила, увы). Центром
внимания и гордостью класса была Ольга Иноземцева. Далее за ней подтягивались
Ира Кулиева, Галя Козлова, Наташа Кулишова, Валера Василенко, Элеонора
Едигорян. Я же сидела, не окруженная вниманием,  на предпоследней парте с  мальчиком, который являл собой образец
галантности невиданной, которого звали Багдасарян Тархан, и который всегда
неизменно был почтителен со мной, пропускал вперед, не обижал словами и
поступками, но и не особо стремился к общению. На самом деле многие армянские и
азербайджанские дети впитали в себя с молоком матери уважение к женщине,
сколько бы ей лет не было. Учительница, очень красивая молодая армянка на
первых порах пыталась сделать из меня отличницу, но тройки и четверки и редкие
пятерки  были пока моим пределом. Сама же
я,  чувствуя всем сердцем неприятие себя
уже сформировавшейся классной элитой,  опять входила в состояние подавленности и не
могла никак начать общение запросто, не смотря ни на что, но сторонясь, дичась
и записывая себя заранее в ряды немногочисленные, но имеющие место в каждом
классе, понимая себя за пределами даже среднего уровня. Однажды учительница
подозвала меня к себе и сказала, что мне непременно надо купить бант, поскольку
волосы лезут постоянно в глаза. Такое предложение было для меня крайне
необычным и неприятным. Как я могла сказать ей, что мы недавно приехали, что
папа в тюрьме, что мама едва устроилась на работу санитаркой в больницу, и что
хоть она и работает, денег явно у нее нет. Она даже прислуживает в семье
главврача после работы, и его жена дает ей продукты и деньги, и мама, как
может, кормит нас троих. Но, как бы я не уклонялась от ответа, все было ей
сказано и было решено, что весь класс сбросится и купит мне бантик. Этот бантик
и унижение, которое испытала я, были со мной до десятого класса. И поднять себя
в глазах других было просто невероятно. Так что однажды утром, когда я пришла в
школу, учительница на глазах у всех повязала мне отвратительный большой бант,
довольная своим деянием и обрекшая меня в себе самой на понимание долгого
позора. Конечно, этот бант я просто не одевала и даже не показала его маме. Моя
чувствительность в отношении к себе была велика и поступки, как и речь других
людей, воспринимала достаточно ранимо и близко. Я говорила слово и уже видела,
как мне отвечали, я смотрела и видела, как смотрели, я искала отношений и улавливала
пренебрежение. Я смотрела, как это делается в отношении к другим и сравнивала.
Тема отношений, тема внутреннего «я», тема личности, как и души,  и ее страданий и зависимости в материальном
мире от других,  начиналась во мне с
самой себя. К тому же бантик сделал свое дело, и класс уже откровенно не уважал
меня, этим обостряя мои чувства и вводя в состояние терпения и наблюдения всех
событий достаточно внимательно и может быть пристрастно. Нет, я не умела так
говорить, так обаять, так заливаться смехом, так пользоваться авторитетом у
учительницы, но более была сама в себе, спокойна и немногословна, да впрочем, и
другие были мне не очень интересны, и все же хотелось какого-то лучшего к себе
отношения. Я начинала тихонько замыкаться в себе и здесь и  уже в который раз, по сути, приходя в свое
прежнее состояние, тоскуя по нормальному общению и завидуя той легкости, с
которой это делали другие. Я начинала копаться в себе, противопоставлять себе
других, но, увы, в общении ограничивалась ничем не значащими фразами, не
вызывая интерес, не завоевывая внимание, не располагая к себе нормальной речью
и почему-то ловила себя на косноязычии, страхе вообще говорить, поскольку моя
размеренная и монотонная речь не привлекала и не удерживала внимание, глаза
скользили мимо и отвечали невпопад, ибо и не слушали. Были и внутренние обиды,
как маленькие, все еще детские боли.  Мне
также в классе никогда не давали завтраки, ибо они полагались детям слабо
обеспеченных или многодетных семей. Я с завистью вдыхала ванильный запах
булочек, которые раздавали другим. Лишь один раз, обведя всех взглядом,
учительница дала булочку мне и то только потому, что ученик не пришел в школу.
Мама никогда не давала мне на обеды, даже на булочку, не спрашивала, голодна ли
я в школе и всегда говорила, что денег нет, вплоть до десятого класса. А утром
есть не хотелось или в свой час организм требовал свое. Таким образом, я
завершила  четвертый класс и перешла в
пятый. И хотя троек у меня не было, я считала себя худшей из худших, хотя
внешне выглядела не столь уж печально, и мало кто из детей мог догадываться,
какое вечное море поиска и неудовлетворенности бушует во мне, которое жаждет
хоть маленького признания. Для взрослых же я не представляла вообще никакого
интереса.

Однако,
начало учебного года одарило меня немалыми надеждами и все необходимое было
приобретено и маленькая радость, что теперь-то я буду учить английский язык,
была моей и внутренней опорой, ибо хотела я или нет, но все радости свои
связывала только с внутренними переживаниями и внутренним умственным процессом,
сладость и привлекательность которого я уже испытала не раз. Но дети моего
возраста везде оставались детьми, которые сначала испытывали ко мне хоть
какой-то интерес, но что-то во мне их начинало отталкивать, и вот они уже
ходили гурьбой смеясь  надо мной и потом
снова мирясь, так перегибая прут  изо дня
в день, отдаляя меня и от двора и все более уводя меня в свое убежище, где я
постепенно и верно привыкала быть с сама собой.

На
самом деле мир детей достаточно жесток и неразумен, ибо  не прикрыт развитой нравственностью, которая
могла бы пересилить эгоистические устремления. Если взрослый человек пытается
себя контролировать и выдерживать рамки человеческого общежития, то ребенок не
связан никакими условностями и обязанностями человеческого общества и проявляет
себя так, как требуют того обстоятельства и доминирующие качества. Мир детей
слишком не прост, ибо однозначен, непреклонен в своем большинстве, проявляя в
основном качества отнюдь не лучшие, где легко торжествуют незыблемые материальные
ценности, возводимые в умах ребенка в идола, поощряемого недопониманием
взрослых. В этом маленьком и прикрытом от взрослых мире ценности печальные:
ложь, хитрость, деньги, преимущества, своя слава и успехи, свои требования и
свое насилие, свои издевательства и преклонения, свое порабощение, свои
изгнанники. Здесь есть понимание о богатстве и бедности, об уродливости и
красоте, о предательстве и присмыкании… И эти ценности и понимания
неопровержимы и имеют свойство диктовать ребенку не в лучшем направлении, ибо и
взрослый мир держится на этом плоту и представляет глазам и ушам, как и
пониманию ребенка,  свои многочисленные  примеры, которые, увы, невозможно направить
только словами, да и человек толком не знает, как это сделать, да и для чего,
если тогда ребенок выбьется из этой общей колеи и не сможет в этом мире
защитить хотя бы себя. Кто они, эти дети? Это те, кто каждый, до своего
рождения был и людьми взрослыми, стариками, старушками, пожилыми, в расцвете
лет. Каждый имеет предыдущее воплощение и далеко не одно. Дети теперь – это
целые города людей разных возрастов, характеров, наций, положений, если их
соединить вместе, населявшие нашу планету. Мы приходим на кладбище, говорим,
что это мир мертвых.  Но это в
невежестве. Вот они, среди нас, наши дети, те, кто подрастает, дети, подростки,
юноши и девушки… Я обещала многие вещи в своем повествовании пояснять через
совершенные знания, которые на Земле называются реинкорнацией, но никто через
эту призму не смотрит, не поясняет, но берут то, что есть, что умещается в
рамках одной жизни. И неизменно ошибаются, и не могут объяснить ни свою жизнь,
ни тех, кто рядом, как и то, откуда и что проявляется в том, кого мы называем с
рождения чистым листом бумаги, далекими от прегрешений. И недоумеваем, почему и
они держат ответ (наказания) своими путями. Но приходят в мир, рождаются в
великолепных детских телах, пухленькие и радостные, неуклюжие и улыбчивые,
стоит ли сказать кто? И бывшие ученые, и известные актеры, и те, кого мы
называли гениальными, и алкоголики, и убийцы, и насильники, и патриоты, и
солдаты, и герои… И каждый приходит в мир со своими качествами, преимущественно
материальными, каждый со своим пониманием добра и зла, каждый со своим чувством
ответственности и милосердия, со своими ценностями. Ничто со смертью не уходит
в могилу, все качества один к одному начинают проявляться, постепенно, с
взрослением, как выдает Бог из багажа каждого, но выдает непременно. Не уходят
и в могилу амбиции, как и тайные желания, не уходит еще присутствующая жестокость,
или аскетизм, или внутренняя религиозность. Но все оживает в только родившемся
каждом ребенке в свой час, порой неожиданно всплывая, поражая близких и самого
человека. Ниточка из прошлого может стать хорошим стержнем настоящего, образ
жизни в прошлом может вызывать к нему тяготение уже с первых шагов. Остаются и
чувства к другим людям. К родителям, к своим детям, к любимым… И в новой жизни
человек их чувствует в новых телах и интуитивно к ним тянется и иногда
складывает с ними судьбу вновь.

Но,
к сожалению, очень много детская душа 
берет с собой в дорогу, в новое детские тело тех мерок и тех оценок и
пониманий греховных, которые в детский среде доминируют и никак не прикрываются
разумной корректировкой. Именно эти качества объединяют детей  против другого ребенка, который не отвечает
их пониманию из прошлого, как и ценностям. Достаточно быть бедным,
немногословным, не так одетым, однажды обруганным при всех учителем,  быть непонятливым или отличаться особой
усидчивостью или быть некрасивым лицом… И детский мир легко осудит тебя. Спорно
ли? Но кто не был в детстве и не знал, что здесь свои законы и свои понимания
доминируют, отнюдь далеко не всегда справедливые. Однако, среди детей
встречаются те, кто не подкупен несправедливостью, детским большинством, кто
отстаивает права слабого, защищает виноватого, не взирает на лицо и одежды.
Умение уже в детстве устоять и не искать своей славы – это уже  реализация. Это упорный и направленный труд
живого существа ни в одном из своих прошлых воплощений. Это то, что не
пользуется спросом и тоже гонимо маленькими людьми, ибо такой путь, когда
ребенок уже не идет по пути угождения элитным детским прослойкам, не ищет для
себя маленькой славы, не выбивается через свои игрушки и другие приобретения,
которые ценны в детской среде, то он теряет свой авторитет и не оценивается,
ибо нет тех качеств, которые могли бы оценить, или,  если 
даже если они и есть, то они еще не окрепли, не стали убеждением,
которое  уже может проявиться с детства и
человеку придется вновь и вновь через ошибки и страдания добывать их по жизни,
чтобы взрастить до такого уровня, когда и детский разум и условия не могли бы помешать
их устойчивому проявлению. Такому человеку, уже устойчивому в качествах,  надо пережидать все свое детство, чтобы
получить просто элементарное к себе уважение, ибо каждый живет среди людей, и
тогда качества будут говорить за себя сами в труде, милосердии, терпении, что
детсткий мир отнюдь не позволяет проявлять, не предоставляет  в связи с малостью тела необходимые и
реальные возможности.

Но
где мне было знать, что детский мир и отношения в нем отнюдь не детские, и
здесь каждый проявляет себя в своей неприкрытой и доминирующей сути, не боясь
выглядеть плохо, ибо это плохо в порядке вещей, где не здорово защищают других,
где слово учителя может быть для ребенка губительным или отвести от него детей
других в то время, как у него нет другой среды, других возможностей,  и общение для ребенка важнее воздуха и
родителей. И более страдают те, кто к этому миру уже не умеет приспосабливаться,
кому не даны телесные льготы в виде талантов и лица, и кто предстает,  не имея за душой ничего, что могло бы поразить
или повести за собой. Такой человек обречен не только на неуважение, но и
игнорирование и насмешки, на нежелание общаться, на одиночество и
неприкаянность в себе, которую, дай Бог, можно будет чем-то восполнить. Мне
думается, что я смолоду были стара или слишком надуманна и не могла возводить в
высокий ранг эти, по сути,  недетские
ценности, хотя и устремлялась к общению, но очень скоро сникала, ибо те
требования  и мерки в детской среде по
моим качествам меня не привлекали,  и в
свою очередь я не привлекала качествами своими, которые к тому же были
нечеткими и не совсем я бы сказала  материальными.
Таким образом, мне должно было пройти через этот строй данности моих качеств и
чужих запросов, взрастить это отношение путями более духовными и трудными,
начав с себя, своего очищения и доказать себя с той стороны, которая была мне
ближе и по уму и которая могла бы обратить ко мне взгляды и интересы других с
точки зрения духовности каждого, ибо в каждом живом существе есть Бог и Бог
изнутри мог указать на то во мне, что с человеческой точки зрения ценно и
признанно и с взрослением более могло проявлять себя, незавьюзженное детской
непосредственностью, дабы снискать к себе уважение, без которого, будучи в
человеческом обществе, жить невозможно. Но и выкристаллизовывается это очень
непросто среди тех, кто пока еще сам едва ведом и не упорядочил в себе свой
путь, его ценности и другие в нем души. Но есть ли те на Земле, кто сразу
Божественно чист и мудр? И подле которых душа очищается быстро и находит
успокоение от вечных притязаний к чужим мнениям? Скорее всего нет,  или… седовласые, глубоко религиозные и мудрые
старцы… Но где они? Да и мудрость их не всегда видна. Тогда… Тогда… Тогда
следует обратить свой взгляд к Богу. И все… И это все.  Поэтому Бог внутри меня Сам поставил мне эту
задачу реализации себя в глазах других путем Божественным, но моими средствами
и ни один день, как и не простой ценой, и до седых волос…. Поэтому пройдя все
муки непризнания в детства, я вышла в себе на тот уровень, когда интуитивно
устремилась к самозащите доступными мне средствами. Этим путем были науки и
само устремление к ним, как и сам путь к Богу, как и возвеличивание в высший
ранг чистоты помыслов и деяний. Но учителя… Ни один не смог бы взять на себя
эту задачу, хотя и дали мне Волею Бога многое, что я назвала бы материальной
основой, которая меня поддерживала в духовной практике всегда, но
одухотворенности плоды здесь были бы слишком незрелы. Также, раз речь ранее коснулась
реинкарнации, то следует подумать: Но кто учит детей? и о том, кто это,
школьные учителя?…Кто они, эти солидные и уважаемые люди? Стоит ли об этом знать
и об этом помнить? Во всяком случае,  знать надо, ибо знания эти совершенные и
говорят о преемственности опыта и знаний не только в пределах одной жизни, что
поневоле строит отношения подчиненности и ограничение общения, но выводит
далеко за пределы временных обозримых отрезков. Чтобы понять,  о чем речь, достаточно посмотреть мыслью на
тот временной отрезок, который возвращает назад на десять, пятнадцать лет, за
пределы сегодняшнего возраста детей. Отбросим мыслью десять-пятнадцать лет. И
тогда взгляду предстает другая картина. Нынешние дети – это в совокупности  зрелые люди, люди преклонного возраста, или
достаточно юные. Десять-пятнадцать лет назад наши дети были в этом мире, но в
другой жизни, в других телах, в большинстве своем уже не молодые, опытные,
каждый со своим характером и положением. А те, кто сегодня их учителя – тогда
были дети или подростки и были поучаемы и наставляемы теми, кто теперь дети…
Годы прошли,  и  те дети  стали наставниками и учителями, а наставники,
родители, учителя, ученые, писатели, домохозяйки, бабушки и дедушки, оставив
тела,  стали детьми… Что из этого
следует? Что один Бог знает, кто выше, богаче, разумнее с материальной или
духовной точки зрения… И потому учителя бывают очень часто неправы, как и
ученики идут далее своих учителей, даже если каждый пока в своей возрастной
категории… То же относится и к родителям и детям, старикам и внукам… Роли
неизменно меняются, со сменой тел, отдаются долги. Но если один сегодня ведет
другого, как учитель, значит, ему есть что сказать и передать, и есть те, кто
именно таким путем может брать и не иначе. И есть те, кто, неразумные и
непонятливые сегодня, завтра станут лидерами, ибо Один Бог знает, что хранится
в багаже каждого и когда Бог намерен это показать всем, как и его обладателю,
или как развить задатки или через какие еще тернии провести, чтобы сделать
беспристрастным и независимым от мнений других, как и материальных предпочтений
и благ. Существуют целые духовные науки, ведущие в этом направлении, называемом
путем освобождения, отрешения, непривязанности. Однако условностям
материального мира следует подчиняться всем, ибо, если на сегодняшний день
человек тебя учит, его следует почитать, 
как учителя, но всегда не плохо допускать и самому учителю, что
претендовать на особое почтение или ум не следует, ибо Один Бог знает, кто
умнее и выше по своей ступени самосознания. Также ученик должен понимать, что
все роли относительны. Этот элемент совершенных знаний можно применять также к
родителям и детям, начальнику и подчиненным, но понимая, что всех на данный
период по своим местам расставил Сам Бог, а значит есть каждому, что отсюда
извлечь и что сказать, ибо неравномерность развития в человеческом обществе
создает возможность отдавать то, что в избытке и принимать то, чего не достает
и этим процессом управляет, расставляя всех по местам в условии подчиненности
Сам Бог, Мнению Которого доверять необходимо.  Ранее, разговор об отрешенности я завела не
случайно, ибо иначе не будет понятно, почему я никак не могла найти долгий
контакт с другими людьми, начиная с детского возраста и до седых волос, во всех
ситуациях, где мне приходилось быть с людьми продолжительное время по роду моей
учебы или работы. Если не находилось чисто делового общения, то я замолкала,
ибо все, что требует просто материальный разговор, становилось для меня крайне
неинтересно. Отрешенность бывает разного вида, в разных направлениях. Она
исчерпывает все виды отношений и привязанностей, все вкусы и наслаждения,
касаясь и речи и поступков. С отрешенностью угасает интерес к речи, где есть
осуждения, где есть низкая нравственность, где разговор идет об одежде, моде,
еде, отдыхе, украшениях, взаимоотношениях полов…   Очень долгие аскезы и религиозный путь,
также преданное служение, исполнение религиозных принципов выводят человека на
эту дорогу отрешенности, отзываясь и пробиваясь в нем малыми росточками уже в
теле ребенка и подчас насильственными и невежественными методами со стороны
родителей, не ведающих, что творят (а творят они худым благое), охраняемым
Богом, как той ценности, которую нельзя терять, но закрепить и преумножить. Что
самому ребенку неведомо и все вокруг себя он воспринимает с недоумением и
слезами, не зная, что так обретает свою свободу, к которой осознанно шел в
предыдущих воплощениях и что другой себе путь в прошлом  и не пожелал бы. Однако, маленький человек,  не зная в себе своих качеств, как эхо прошлого,
 и не понимающий события, которые это эхо
делают звучным и реальным, устремляясь к общению с себе подобными, разбивается
о свои собственные уже не совсем материальные качества, которые по сути уже
имеют другое предназначение. Но надо еще вырасти. А потому ребенок, познавая
себя, ищет свои пути, пока Бог не поможет, указав тот путь, где он будет свой,
и будет понятно, что и откуда в нем и надоло ли и хорошо это или плохо, ибо
материальный мир этому дать оценку не может и часто отводит этого человека к
неразумным, пока нравственные качества этого человека не покажут обратное, если
это даст Бог.

После
этого немаловажного отступления о детях, учителях и отрешенности, возвращаясь
вновь  к событиям тех дней, я хотела бы
описать наших соседей, друзей, знакомых, поскольку среди этих людей мне
предстояло жить в общей сложности около девяти лет.

В
доме в основном жили семьи трех национальностей: русские, армяне и азербайджанцы.
Под нами жила очень старая мусульманка Фатима со своими уже достаточно
взрослыми детьми. Почти всегда они сидела во дворе на крае бордюра, подложив
под себя круглую подушку, и торговала семечками. Это была очень беспокойная
старушка, она почти не владела русским языком и когда кричала, то ее старческий
хриплый голос потрясал весь дом, где русские слова она употребляла столь
искаженными, что никак и приблизительно невозможно было понять, что же ей надо.
А надо было ей то, чтобы ее не заливали. Но как было не заливать, когда наши
соседи сверху, многодетная армянская семья, постоянно стирала и, как правило,
заливала нас в день по нескольку раз, ибо на третьем этаже вода шла с
перебоями, а следить за пустым открытым краном – никто на себя эту обязанность
видно брать не хотел. Фатима сначала тарабанила, жутко крича, к нам в дверь,
била что есть сил нагой, а потом поднималась на следующий этаж, потрясая всех
своими вечными проклятиями. Это было небольшое неудобство, однако не мы были
чаще всего источниками этих неприятностей, но иногда ее крики к нам были точно
по адресу. Напротив нас по площадке жила Аида, смуглая красивая полноватая
азербайджанка со своим мужем. Эта пара не беспокоила нас ничем, но мама
недолюбливала Аиду, поскольку та работала 
паспортисткой и за любые дела, связанные с паспортом и всякого рода
справками требовала неизменную мзду в сумме трех рублей. Мама, как и позже
отец, давать не торопились, а потому находились в ее немилости, от которой, по
сути, родители никак не страдали. И в третьей квартире на нашей площадке жила
средних лет мусульманка со своим мужем, которая абсолютно не знала русский
язык, но всячески показывала свое расположение к нашей семье и кое-как мы с
ними могли изъясняться. Муж этой женщины не мог иметь детей, а потому они взяли
на воспитание маленькую племянницу со стороны мужа и отдавали ей все свое тепло
и любовь. Она никогда и нигде не работала, а он то и дело шел домой с полными
сумками, и почти каждый вечер или утро резал курицу во дворе и еще
трепыхающуюся нес за лапы домой, поливая всю дорогу вплоть до своей двери алой
куриной кровью. На третьем этаже над ними 
жила русская семья из трех человек. Это действительно была несчастная
семья. Тоня, так звали женщину, невыразимо любила своего маленького сынишку и опекала
его даже будучи абсолютно пьяной, а пила она каждый день. Она выходила в
подъезд и сипло, почти истошно звала сынишку, и плакала, и причитала, что опять
напилась, и все гладила и гладила его по головке, называя родненьким Игоречком,
и просила у него прощения и звала домой, чтобы накормить. Но еды у них
частенько не было, ибо и муж, будучи моложе ее на десять лет, пил не менее ее,
бил ее, выгонял, или посылал раздобыть хоть трояк. Она  шла неизменно к нам и мама никогда ей не
отказывала, ибо Тоня просить умела, да и мама ее жалела. Но так случилось, что
муж ее попал на заводе в аварию и был буквально перемелен, как мясорубкой, а
она через год умерла от сердца в одночасье, ребенка же забрали родственники.
Были также две мусульманские семьи с верхних этажей, которые очень часто
приходили к нам набирать воду, поскольку вода редко поднималась выше третьего
этажа, да и то с перебоями. Эти семьи были нашими лучшими друзьями и очень
часто помогали нам или просто приходили в гости. Однако из всех, кто к нам благосклонно
относился, я запомнила двоих и еще одну молодую интеллегентную семейную пару
художников, закончивших Кировабадский педагогический институт. Но долгим,
бессменным и верным другом был Улхан. Это был неженатый молодой  и очень разумный и добрый человек лет
двадцати пяти, родственник двух азербайджанских семей, с которыми мы и дружили.
Его привела к нам приверженность к самой квартире в том смысле, что до нас он
дружил с живущей здесь до нас семьей. В равной степени это относится и к тете
Броне, женщине лет шестидесяти пяти из соседнего дома. Это были наши
завсегдатаи, которым наша семья всегда открывала с радостью двери и кормили
всем, что ели сами. Тетя Броня, была олицетворение всей России в миниатюре,
русский дух, ум, опыт, суждения, со всем ее прошлым и настоящим. А Алик был и
друг, и  легкий в общении человек,
олицетворение чистоты и добродетели, и простоты и душевности, и в некотором
роде жених, ибо у мамы были две сестры и обе не замужем, но об этом в свое
время. Я же из всех своих друзей, которых был полон двор, как-то в основном
остановилась на Людмиле Святошенко и Татьяне Пазукас, которые оставались для
меня моими подругами вплоть до того времени, когда судьба стала нас разводить
каждого по своим причинам и в связи с учебой и другими планами в другие города.
Также, дворовые события хоть и имели место, но они не были столь болезненными
для меня, ибо азербайджанские и армянские дети во дворе как-то отличались в
основном большей мягкостью или снисходительностью, больше также замыкались друг
на друге и в разговоре были просты и немногословны, поскольку не все достаточно
хорошо владели русской речью. Однако между ними были и свои отношения,
свидетелем которых мне приходилось быть.

Двор
жил своей обычной жизнью, однако к такому образу жизни и понимания следовало
еще привыкнуть. Мне приходилось видеть драку двух мусульманок. Зрелище
достаточно  частое и жестокое. Было и
так, что мусульманские подростки на моих глазах избили палками до смерти у всех
на глазах бездомного щенка. Были и празднества. Прямо напротив нашего балкона
на большой площадке воздвигали шатер, где мужчины отдельно от женщин отмечали
или обрезание, или праздновались свадьбы. Здесь же неподалеку у какого-нибудь
дерева резали баранов, готовили плов; цепочки празднично украшенных  машин выстраивались под нашим и другими
балконами и азербайджанская музыка включалась на весь день и  во всю мощь, так что было слышно и в моей
комнате.  Некоторые азербайджанские
девочки двенадцати-тринадцати лет вдруг, оказывалось, выходили замуж за
солидных мужчин и таким образом прямо с детства становясь женами и многодетными
матерями. Было и так, что азербайджанская семья невесть откуда приводила
русскую девочку, и она без свадьбы и прочих процедур объявлялась женой еще
сопливого сына, но год, другой… и куда-то исчезала. Русских девочек  и девушек было в те времена в городе большое
множество. В основном они работали на текстильной фабрике,  и слава у этой фабрики была незавидная. Однако
это было реальное место, где можно было работать и получить общежитие. Было
также много русских девушек   и в ПТУ, в
упомянутом ранее училище напротив нашего балкона. Очень часто вечерами со
стороны училища (поскольку там было и общежитие) доносились чудесные, прекрасно
выводимые, чаще всего печальные или тоскливые народные русские песни. Это было
в теплое время и как-то окунало нас в трепетные и дорогие чувства русского
духа. Мусульманские семьи также не являли собой образец женского смирения и
полного послушания. Здесь частенько были слышны и скандалы, где женщины  так костерили своих подгулявших мужей, что
создавалось впечатление нормальной жизни, где мужчина никак не доминировал, но
отбивался как мог от нападок и ретировался  куда подальше. Не все, но многие мусульманки
не работали и сидели дома с детьми. Привычно было видеть их утром продающих во
дворе мацони, творог, сметану, которые невесть откуда они брали. Может быть из
нахаловки, недалеко от военного городка, где у многих были подсобные частные
хозяйства, а может и привозили из деревень, скупая у молокан ( которыми называли
давно укоренившихся русских- старообрядцев). Также лето была пора взбивания
шерсти. Прямо во дворе, облюбовав место, азербайджанка стелила какой-либо
плотный материал, на него вываливала слежавшуюся овечью шерсть из одеял и
матрасов, медленно и  долго сидя на
коленках или протянув вперед ноги разрывала свалявшиеся комья руками,
равномерно распределяла по всей подстилке и палкой начинала размеренно
взбивать. Предварительно здесь также шел процесс мытья и сушки шерсти, а уже в
конце, мягкая, пушистая, почти прозрачная она водворялась туда, откуда была
выпотрошена, но хозяйка принималась за другие одеяла и подушки, которых в семье
было великое множество, кормя детей  на
скорую руку, часто лавашом, зеленью и сыром, что они с аппетитом поглощали,
бегая босиком, сопливые, грязные, но плотные и здоровые. Детей во дворах всех
трех национальностей было великое множество. Здесь мне и в голову не приходила
мысль, что я плохо одета или не так выгляжу или что-то не так говорю. Я
научилась делать секреты. Это маленькие тайнички сделанные в лунках земли. В
этих наскорую вырытых лунках земля застилалась какой-либо блестящей бумажкой,
сверху на нее сыпалось мелко побитое стекло чаще всего от бутылок, чтобы оно
было хоть немного цветное. Каждый свой секрет украшал, как мог, бусинками,
осколками елочных игрушек, или тем,  что
попадалось под руки подходящее. Далее все накрывалось стеклышком и  припорашивалось землей. Далее мы гуляли,
нет-нет, но время от времени вспоминали каждый о своем секрете, отыскивали его
и,  если погода было солнечная, а она
была солнечная всегда, то секрет под запотевшим стеклышком превращался в
калейдоскоп и переливался, доставляя нам неимоверную радость. Также мы собирали
фантики великое множество, менялись ими, выпрашивали друг у друга или просто
шли их искать, и радовались удаче. Очень скоро меня научили  также готовить интересную мусульманскую еду,
которая называлась Джим-джилим. Для этого надо было собирать за домом  мелкие растения, у которых были плотные
маленькие в конце коротеньких стеблей головки, похожие на миниатюрный
нераскрытый зеленый бутончик по размерам с копейку. Это растение росло на
каждом шагу, но в определенных местах, в частности под моим балконом, и вообще
в этом районе. Далее, все это очищалось от стеблей, промывалось, варилось, солилось
и поджаривалось, заливаясь или нет яйцами. Было вкусно. Также я научилась
играть в пять камней, что играется на лавочке или на ровной любой поверхности  камешками такой величины, чтобы все пять они
могли бы быть легко зажатыми в кулак., также играли в лапту, классики,
прыгалки… Все это было в основном первое лето, но ссоры у меня все-таки были
частенько и уже не помню почему, но со мной вдруг резко отказывались играться и
писали мне на асфальте всякие послания, то стайками ходили за мной и кричали их
вслух, то начинали слать ко мне своих гонцов, чтобы примириться. Здесь были и
свои мальчики, и  свои любовные симпатии,
где мне доставалось чаще всего пренебрежение.

В
этот период к нам уже зачастила тетя Броня и Улхан и это было  нашим неплохим и частым время
препровождением. Мама все еще подрабатывала прислугой  в семье главврача и приносила сумки  с едой, однако, это была не очень щедрая
награда, ибо они отдавали ей из продуктов то, что было не первой свежести и нам
приходилось все перебирать и выбрасывать чуть ли не половину. Помню, как мама
принесла завонявшийся комбижир, приготовила еду, но есть никто так и не стал.
Но Азербайджан на тот период был для нас великим сокровищем, поскольку дары
природы были здесь щедрые, недорогие, во всем разнообразии. И если уж мама шла
на Базар, то за три рубля она несла домой полные сумки и нам хватало надолго.
Так незаметно, в играх и своих детских проблемах, отнюдь не катастрофических, я
подошла к первому сентября, как всегда полная надежд, с новыми учебниками и
принадлежностями, мечтая о своем английском и надеясь на лучшее, ибо и дети
тоже живут будущим.

Отчего
я все это пишу, так щедро прерывая религиозными пояснениями?  -

Этот
период  - период застоя духовного, период
тупиков, поскольку все материальные средства, расширяющие сознание, исчерпали
себя в достаточно большой мере: кино, культура, искусство, секс, вседозволение,
как свобода… Все, устремив сознание во все, дав вкусить самые запретные плоды,
не дает уже ответы на многие и многие поставленные и ставящиеся человеческие
вопросы. Дело стоит теперь за тем, что в тех рамках сознания, в которых
прибывает большинство при всех указанных и более того сподручных средствах,  не возможно уже ответить на все человеческие
вопросы, или при наличии ответа, удовлетвориться ими. Необходимо сознание
расширить, раздвинуть его границы, но не средствами кардинальными, а теми, что
есть уже присутствующие на Земле знания, которых едва касались и касаются умы
немногих, т.е. указать, что именно они, эти совершенные и тайные знания, хранимые
в Ведах до поры, есть та единственная дверь, которую игнорировали, проходили
совсем рядом и не заглядывали в нее, поскольку ступень развития общества не
позволяла и Бог не давал этот путь многим умам. Эти знания, как и сам путь,
уготованы человечеству давно Богом. Именно мышление в этом направлении будет
благоприятно и поведет изнутри, решая многие материальные и духовные вопросы.
Время пришло. «Моя жизнь…» -  будет  объяснять эти знания на конкретных примерах,
как бы на пальцах, шаг за шагом, достаточно просто и легко объяснять
присутствие и деяния Бога в жизни каждого через Божественные Законы, начиная с
Закона кармы и Личного участия Бога в жизни каждого, будет объяснять в этой
связи причину в судьбах как благоприятного, так и неблагоприятного, истоки
добра и зла, вопросы, связанные с особенностью перерождений и что живое
существо переносит с собой от рождения к рождению, будут рассматриваться
вопросы преемственности (выходящей за пределы одной человеческой жизни) и
ступени духовного самосознания независимо от возраста человека и его на данный
момент понимания, о смысле жизни и необходимости смерти, как перехода в новую
жизнь и для обретения новых возможностей, для отдачи и получения долгов, также
человек должен будет увидеть, Кто за всем стоит, что есть также животный мир и
как человечество с ним, воистину, связано, а также, откуда каждый и куда.
Человек должен, претендуя на свое звание, полностью разбираться во всех
причинах своей судьбы и хорошее и плохое в ней связывать с собой, своими
качествами, со своим прошлым и знать, от чего зависит благоприятное будущее,
требующее всегда сотрудничества с Богом в плане обожествления своих качеств.
Человек должен, расширяя сознание, раз и навсегда увидеть причину своих
страданий в себе лично, в своем духовном несовершенстве и бороться именно в
этом направлении, а не преумножая материальные блага. Он должен перестать
завидовать, считать других виновными в своей судьбе, зная точно, от Кого все
исходит, что Бог наказывает  через
грешные качества других и именно от Бога исходит наказание,  должен постоянно контролировать и чистить
свою мысль и деяния, зная, что все видит и знает Бог и что все имеет свои
последствия. Только отсюда, с внутренних перемен в каждом, в долгом процессе будет
изменяться общество, кто-то быстрее, кто-то медленней в зависимости от уровня
своей реализации на данный момент, о чем может знать только Бог.

Далее
я опишу начало учебы в новом учебном 1965 году и новые перемены.

МОЯ ЖИЗНЬ. Часть 5. Дополнение.

Так  стала уходить из моей жизни Одесса, день за
днем удаляясь, этим как-будто не причиняя мне много боли, пока однажды я вполне
осознанно не почувствовала в себе не детскую и продолжительную тоску. Ребенком
я каждую ночь во сне  неизменно видела
свой институт, входила в свой двор, слонялась по всем его закоулочкам и шла
непременно к Вите и все стучалась и стучалась в его дверь, и рада была
разговаривать с ним, и подходила к двери, где мы жили, и заглядывала, и
заходила. И вновь я шла со школы, переходила у института улицу, приближалась к
своей двери, и находила там родителей, и не находила… Черное море не покидало
мой разум. Я тосковала о нем, как о своем дворе, как о Витьке, как о нашей
маленькой комнате. Стоило мне закрыть глаза, как оно мне уже видилось во сне. Я
открывала дверь и оно плескалось о порог квартиры, где бы я не жила, и огромный
корабль, увозивший нас в Батуми, стоял неподвижно у самого берега, светясь
огромным единственным иллюминатором… Одесса долгое время снилась мне одним и
тем же сном, пока судьба не проявила ко мне милость и не привела сюда вновь, и
таким образом как рукой сняла эту долгую мою печаль. Это уже произошло в 1984
году, когда я уже жила в Ростове на Дону. Но об этом позже, и до этого дня
слишком много было пережито.

Выполняя Волю Бога во многих
своих трудах (Бхагавад-Гита всем, Наставления Бога преданным и всем и др.),
поясняя высшую ступень духовного развития человека, я пишу о состоянии
непривязанности, отрешенности, которое достигается в результате долгой  практики йоги. Это есть показатель
освобождения души от условностей материального мира,  и который проявляется в непривязанности,  как к плодам своей деятельности, так и любого
рода наслаждениям, когда душа независима от еды, одежды, славы и бесславия,
бедности и богатства, равно относится к друзьям и врагам, к чести и бесчестию,
к победе и поражению. Сюда же относится и непривязанность к месту жительства, к
своей нации, к своему народу, к своей семье и детям, как и к родителям и пр.,
но никак не исключает выполнение долга перед всеми в той мере, в которой
требует материальный мир и то конкретное обстоятельство в жизни, в котором
находится человек. На тот период состояние отрешенности мне никак не было
знакомо, меня не окружали йоги или философы такого порядка. Отец наоборот казался
человеком очень привязанным к жизни, привлекающимся всем ее разнообразием и
многими видами ею даруемых наслаждений. Но сам того не зная и не ставя своей
целью,  почти с детства по этому пути
непритязания и отрешенности уже вел меня, уча более, чем скромным
желаниям,  непретендованию, скромной
одежде, еде, быту,  что были необходимые
азы, которые должны были распространиться Волею Бога на более сложные вещи,
как-то: народ, нация, личные блага и жизнь во блага другого, не обставляя себя
и свой быт. Без этой степени свободы невозможно было бы оторваться от извечных
человеческих мнений и предаться Мнению и Воле только Бога, невозможно было бы и
заговорить со мной серьезно, ибо алчущий ум 
духовно слаб и невосприимчив. Однако, будучи ребенком, я все же испила
этот нектар, пусть материальный, тоски по своей малой родине, и понимаю, что в
нем есть и много духовности, хотя и более низкого уровня и недостаточной, чтобы
навсегда оставить этот материальный мир. Но эта моя детская привязанность не
была устремлением к наслаждению, что есть свойство материальной привязанности в
основном, не устремляла меня уехать в Одессу вновь и навсегда, что тоже было
возможно, если бы это входило в План Бога, но было чувством нежным,
неконтролируемым умом, подобным устремлению дитя к матери. Такая привязанность
не могла быть для меня опасной, не могла ни во что греховное  развиться (ибо привязанность по своей природе
имеет такое свойство и тяготеет к материальным наслаждениям, корысти и диктату),
а потому была дана Богом на время, как дань моему детскому уму и пониманию, ибо
и печаль такого рода обогащает и наслаждает. Хотя и теперь отрешенность или
непривязанность должны присутствовать во мне, ибо,  как можно говорить и проповедовать то, что не
знаешь, но не в большой мере, как у садху (святого), ибо тогда я бы неимоверно
отдалилась от людей материального мира и не смогла бы решить Божественную
Задачу – приблизить Бога к материальному миру. Слишком одухотворенное сознание,
абсолютно ни к чему в материальном мире непривязанное, независимое от трех гунн
материальной природы (проще говоря от иллюзорной энергии Бога в материальном
мире) уже устроено так, что становится неработоспособным абсолютно за пределами
чистой духовности, а потому не сможет служить своей психикой и пониманием
перекидным мостиком от человека к Создателю, не сможет донести Слово Бога всем
материально-духовным путем, но чисто духовный путь к пониманию материальных
людей  осознать и принять трудно как в
речи, так в мышлении, так и в поступках. Поэтому элементы привязанности,
очеловеченности, Бог не отобрал у меня в полной мере, и я ими пользуюсь,  хорошо видя в чем и как они проявляются, но не
контролирую особо сильно, ибо как только моя привязанность становится выше
допустимой нормы, Бог Лично останавливает меня и дает свое Наставление, поясняя
мне ситуации и судьбы других, где я еще заинтересована и желаю проявить свое
участие, и чаще всего отводит мои руки и показывает мне результат Божественного
вмешательства, который я конечно вижу, а люди полагают, что творят и решают
сами. Поэтому, отвечая также на вопрос, соответствую ли я по качествам тем
нормам, о которых пишу в Святых писаниях, можно сказать, что на уровне ума
понимание именно такое, какое необходимо, чтобы не противоречить в этом плане
намерениям и наставлениям Бога. Но в жизни поставлена в те условия, что, будучи
занятая изложением Святых писаний, имею вокруг себя достаточно щадящую обстановку,
однако не соответствующую в виду уникальности моего положения той обстановке, в
которой проявляют себя преданные. Т.е. в некоторых случаях у меня есть Волею
Бога послабление, что возможно в следующем рождении или в одном из следующих
Бог будет во мне корректировать в строгом соответствии с Божественными
указаниями и принципами духовного развития. Я же, выполняю Волю Бога,
направленную на  то, чтобы показать
человеку, дать ему  понять, что слова
христианской молитвы «Да приидет Царствие Твое…» уже свершаются. И не может
быть дано Богом обещание во всеуслышание (которыми являются слова  приведенной молитвы), будучи вложенными во
все уста, произносимые и старыми и малыми, и богатыми и бедными, и здоровыми и
больными, которые бы не имели силу и день свой. Именно Бог дал мне день-Начало,
сам День, когда было дано понимание и написана первая строчка Святых писаний,
также Будет и день, когда все будет написано и готово. Ибо Бог придет не с
пустыми руками, но с тем, что творится его мыслью и что укажет путь всем
воедино, независимо от религиозности и религиозной принадлежности. И Это Слово
Бога уже читают и умы принимают так, как подготовлены Богом, чтобы повести за
собой других. Все, что пишется теперь мной будет готово к 2012 году полностью.
И будет миру явление Великое,  и начнутся
преобразования,  не связанные ни с
войнами, ни с космическими катастрофами, ни с уничтожением цивилизаций через
земные катаклизмы. Будет великое возрождение духовности и очищение
человеческого сознания, которое уже можно назвать будет недетским, и будет,
кому проповедовать, и будет, что проповедовать.

Теперь же я продолжу свое
повествование, ибо для тех, кто не может постичь Бхагавад-Гиту Всем или
Наставления Бога преданным и всем, Бог дает Это Писание, Эту судьбу через
призму совершенных знаний (религиозные совершенные знания), как и стихи, как и
Завет человечеству третьего тысячелетия, как и Ответы Бога на человеческие
вопросы, чтобы Человек видел воочию, как вершатся Судьбы и Кто стоит за этим, и
был грамотным в любом вопросе, касательно своей жизни. Все уровни понимания и
ступени развития людей  так или иначе
должны быть охвачены, ибо эти знания для всех религий, наций, возрастов, все
пишется достаточно доступно с ориентацией на средний уровень понимания и
требует лишь внимательности и разъяснений тех, кого Бог поведет в мир
проповедовать. Многие услышат в себе Голос Бога столь ясно, что без сомнений
возьмут на себя этот труд, и будут передавать это Слово Бога и сами будут
хранимы в этом пути, как хранима та, которая пишет.

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 4(1).
ПИОНЕРСКИЕ ЛАГЕРЯ. ПЕРЕМЕНЫ.

Лето 1962 года запомнилось
мне хорошо тем, что была я отправлена в деревню к дедушке Гаврилу (отцу мамы),
дабы не слонялась, но была как-то присмотрена. Однако, присматривать-то за мной
особо было некому. Дедушка после смерти бабушки Ксении остался с младшей
дочерью Леной (средняя дочь Тамара уехала в Грузию) и долго мытарился в поисках
пары и сошелся с вдовой, с женщиной по имени Феня, у которой были две дочери.
Одна со своей семьей проживала в Одессе, а другая, Зоя,  увы, была, как тогда говорили, деревенская
дурочка и слонялась по всей деревне, ибо уже была достаточно взрослая и
удержать ее было невероятно. В один из приездов моей мамы в деревню с моим
отцом она забрюхатила,  и в деревне долго
строились догадки, кто этот подлец, который так поступил с неразумной. И только
много лет спустя отец в шутке объявил матери, что это дело его рук, но
бравировал ли он, говорил ли правду понять было трудно. Деревня была большая и
летом буквально утопала в садах. Дом деда Гаврила находился в низине. К нему со
всех сторон так и подступали дедовские виноградники, за которыми цвели сады и
ровными грядками зеленели огороды, с огромными тыквами и кавунами. Прямо перед
домом был чистенький небольшой двор, где росло несколько яблонь, стоял хлев,
свинарник, курятник. Хозяйство деда не было огороженным, не граничило ни с
какими другими соседями, хотя и не стояло особняком, хлев уже который год
пустовал, как и свинарник, было немного птицы, да на цепи сидел вечно голодный
пес. За домом в шагах ста был деревенский колодец, а чуть поодаль росла
приземистая шелковица, одна в одну, ничейная, обитель моих мыслей и прогулок.
После смерти Бабушки Ксении все было в долгом запустении, только что  никогда не переводилось в доме доброе вино,
до которого дед был большим охотником смолоду, да Лена время  от времени подмазывала и подбеливала хату,
дабы она не развалилась. Баба Феня, сколько я помню, постоянно сидела у входа в
дом и вышивала рушники, где узоры и цветы наносила сама и постоянно жаловалась
на то, что у нее уже совсем никакое зрение. У нее было полное решето цветных
мулевых ниток, которые ей присылали из Ленинграда, и она была занята исконно
украинской работой, получая за каждый готовый рушник по три рубля. Я ни для
кого не представляла интерес и обо мне вспоминали разве что в обед. На старой
яблоне мне была сделана гойдалка и это было все мое развлечение. Целыми днями я
лазила по дедушкину хозяйству, ходила к шелковицам, каталась на качели и искала
себе хоть какое-нибудь занятие, тоскуя о своем Одесском дворе и книгах. Как-то
обнаружив во дворе муравьиную кучу, я присела на корточки и стала наблюдать.
Это занятие стало моим излюбленным делом. Я могла часами просиживать, наблюдая
за необъятным муравьиным семейством, подсовывая им палочки, листочки, кусочки
травы, принося крошки хлеба и радуясь их удивительно полной и осмысленной
жизни, их старательности и трудолюбию, удивляясь несоизмеримости их тел и ноши.
Этот живой и увлекательный мир был трогателен своей самодостаточностью, своей мыслью
и ответственностью. Многие вопросы пробудили во мне эти крохотные создания и
многое сделали моим табу. Я вынесла урок, который нахожу бесценным и теперь.
Все живое – трудится, никто не простаивает и не залеживается, все достойно
уважения, все есть личности, все хочет жить, все понимает, все может с друг
другом сотрудничать. Я научилась перешагивать или замедлять шаг, где муравьиные
дорожки, дабы не навредить им, не вторгнуться в их жизнь большим для них
страданием. И окотившаяся кошка становилась предметом моих проблем, и голодная
собака, из-за которой я была как-то сильно обругана дедушкой за то, что бросила
ей последний кусок хлеба, и теперь надо было собираться и идти за хлебом  на станцию, за пять километров от деревни. Еда
у дедушки была скудная,  и я всегда
почему-то хотела есть. Я украдкой выдергивала морковку с грядки, тонкую, еще
совсем бледную, едва-едва набирающую сок, кое-как вытирала ее руками и съедала
одну за другой, или рвала кислые яблоки, или собирала их с земли. Бабушка Феня
все время приговаривала: «Вот, закончу цветок или веточку и начну готовить…», а
время шло и шло… Но и во время обеда я быстро вылезала из-за стола, почему-то
думая, что я здесь в тягость и им еды для меня жалко или самим едва хватает,
если даже за собаку дедушка так сильно обругал. Лена не особо уделяла мне
время, ходила по подружкам или в Затишье и покупала себе учебники к школе за
деньги, вырученные на местном базарчике от продажи яиц или овощей, которые
несла сумками или катила на небольшой тележке;  иногда в Затишье с ней ходила и я. Приехав
забирать меня через месяц, мама только руками всплеснула, до чего же я похудела
и сунула дедушке десять рублей, чему он был несказанно рад. А я тихонько
думала, ну, почему мама не привезла им продукты ни в начале, ни теперь, почему
не порадовала чем-то вкусным, ведь, она не могла не знать, что жить-то здесь не
на что, что у дедушки никогда не хватает денег… На этом мои поездки к дедушке и
закончились. После этого для меня наступила в некотором роде эпоха пионерских
лагерей.

Моя отправка в пионерский
лагерь было для меня не менее делом печальным. У меня была очень скверная
одежда. Мне было в ней всегда стыдно. Во время отправки, когда детей усаживали
в автобусы на месте сбора, родители не совали мне пакет с вкусностями, или немного
денег, или хотя бы яблоко в дорогу. Был маленький чемоданчик или сеточка с
юбкой и кофтой, пионерским галстуком и пара платьев, полотенце, носки,
мыльница, расческа. Было несколько напутствий и родители уходили раньше, чем
успевал тронуться автобус. Как можно было объяснить родителям, что именно из-за
плохой одежды, старенькой и достаточно простенькой, именно из-за того, что в
шкафчике моем было всегда пусто, меня и не очень уважали и дети, считая меня
бедной и неинтересной. Из нескольких пионерских лагерей мне особенно запомнился
пионерский лагерь Китобойной флотилии, путевку в который достала мама по
знакомству, поскольку работала продавцом, была красивой на лицо и имела немало
поклонников. Этот лагерь считался одним из лучших пионерских лагерей Одессы. В
первый же день в пионерский лагерь приехал небольшой  цирк. Дети, затаив дыхание, наблюдали за
выступлением фокусников, гимнастов, за номерами дрессированных животных… Я
смотрела абсолютно безучастно, поражаясь другому. Почему дети так искренне
увлечены? Ну, что здесь интересного? Неужели и вправду им это нравится? Выразив
свое мнение позже, я поняла, что никто так, как я, не мыслит, что со мной явно
не согласны. Для них это действительно цирк, представление, которое наслаждает
и привлекает. Для них это действительно интересно. Мои попытки подружиться
становились невозможными, ибо я не могла искренне мыслить и воспринимать все,
как другие, не желая того, я как-то обособлялась, выделялась, казалась
неинтересной, непонятной и не симпатичной. Со мной невозможно было обсуждать
детские игры или в эти игры играть, невозможно было сплетничать, просто
говорить о всякой всячине, как и бегать, прыгать, играть в разные детские игры.
Со мной не хотели дружить, общаться все в моем отряде, поскольку не находилось
точек соприкосновения. Я снова искала тех, кто такой, как я, у кого нет
красивой одежды, кто не красив лицом и гоним или в чем-то ущербен. И в
пионерском лагере была своя детская элита, свои авторитетные мнения, свои
маленькие лидеры. Опыт прошлых детских уединений и постоянная строгость отца, а
также неуверенность в своей внешности и одежде сделали и делали свое дело.
Дошло до того, что меня, будучи недоброжелательно ко мне настроенными,  обвинили в воровстве. Одна из девочек при мне
заявила, что у нее пропала мыльница с мылом. Она стала осматривать все тумбочки
в нашей спальне, где было около двадцати кроватей,  и, дойдя до моей,  радостно объявила, что вот она, ее пропажа, и
у меня на глазах их моей тумбочки вытащила свою мыльницу. Это был подвох,
многих убедивших в моей нечестности или склонности к воровству. Далее,
воспитательница вызвала меня к себе в 
комнату и долго вела со мной разъяснительную работу, все мои объяснения
о непричастности к воровству игнорируя напрочь. Она не позволила в мертвый час
пойти отдыхать, ибо меня не хотели видеть дети и просили, чтобы меня вообще
куда-то убрали, и я слонялась по пионерскому лагерю снова опечаленная и
одинокая, сама в себе. Но повар, готовящая еду в столовой, позвала меня и, ни о
чем не расспрашивая, попросила в чем-то помочь. И слово за слово, но немного
смягчила мою боль. Несколько дней спустя в пионерский лагерь приехали
иностранцы, говорящие на английском языке. Им был устроен праздничный прием,  и далее так получилось, что дети с разных
отрядов окружили их и стали просить сувениры, которые в виде ручек и всяких
мелочей они охотно раздавали. Оказавшись в одной из таких групп, я взирала на
просьбы детей и как зачарованная смотрела на тех людей, которые говорили по-английски
и которых называли иностранцами. Английский язык была моя мечта, природа
которой мне не была известна и самой. Было видно, что уже нечего дарить детям,
а они все просили и просили, протягивая руки, заглядывая в глаза, дергая за
полу пиджака. И здесь Всевышний сделал мне Милость.  Обведя глазами всех детей, иностранец снял со
своего пиджака новенький, круглый блестящий большой значок и… к великому моему
изумлению, потерявшей дар речи, не ожидающей никак, не просящей и не умоляющей,
не надеющейся и не желающей, чтобы меня заметили, как-то выделили  среди других, нацепил его мне на мое ужасное
платье.  Все были поражены, как будто
один вздох прошелся по детской толпе, все взгляды, завистливые и одобрительные,
 были устремлены ко мне. Я же оторопела.
Мне со всех сторон стали подсказывать :занкью, занкью… Не понимая, что это
слово обозначает, я повторила его с благодарностью и оторопью смотря на
англичанина, желая всем сердцем сказать, что он ошибся, что я не достойна. Уже
несколько позже я, внимательно разглядев значок, увидела, что рисунок на нем мне
не приятен. Это было что-то в виде взрыва – большой огненный шар исходил от
земли, начинаясь с маленькой точки…  и
охватывая собой все вокруг. Однако, после того, как меня обвинили в воровстве,
я взяла этот значок и сказала при всех той, которая  так поступила: « Тебе нравится этот значок?
Неужели ты думаешь, что я бы позарилась на твое мыло. Мне и своего не жалко,  и я могу отдать любому», – и с этими словами я
подарила этот  вожделенный всеми значок
девочке, которую тоже недолюбливали. Однако, и на этом не завершилось это
недоразумение с мыльницей. Немного позже, в песке на пляже я нашла золотое
колечко с маленьким беленьким камешком и при всех подарила его той же девочке,
нисколько и никогда об этом не пожалев, но и не думая так покупать мнения
других, ибо знала, что их мне уже никогда и ни чем не привлечь к себе, ибо все
исходило не от моей одежды, не от моего лица, но от моей сути, всему остальному
детский разум, в конце концов,  может и
не придать значение. Так Бог своими путями меня чуть-чуть реабилитировал и к
концу смены у меня все же появились друзья, ставшие на мою сторону. В лагере
кормили детей плохо, дети частенько припрятывали с обеда или ужина хлеб и ели
его каждый украдкой под одеялом, или делясь с друг другом или выпрашивая друг у
друга. В день отъезда англичан им администрацией лагеря был накрыт в столовой богатый
стол, но когда  в десять или одиннадцать
вечера они уехали, весть об этом в мгновение облетела весь лагерь. В одну
минуту дети голодной стаей ворвались в столовую, прибирая каждый,  кто что успеет, унося с собою, довольные
своей расторопностью в столь важном деле, и этот факт несомненно был поднят на
линейке, как вопиющий,  утром следующего
дня.

Поионерские лагеря были для
меня местом все тех же скитаний, где ничто не привлекало, ни конкурсы, ни хор,
ни костры, ни вечерние танцы, ни развлекательные мероприятия и пр. Более-менее
подходящим для меня местом были пионерские комнаты. Здесь, как правило, всегда
была небольшая библиотека и место, где можно было уединиться. Находились и те
из детей, общение с которыми мне более-менее подходило. Однажды после дневного
сна я увидела, как мимо нашего лагеря  по
тропинке в сторону моря шли мои родители. Мне сразу стало понятно, что зайти ко
мне они не торопились, во всяком случае, видимо,  хотели это сделать на обратном пути.  Я что есть сил бросилась к забору и стала
звать их. Им пришлось вернуться и забрать меня с собой. Но этот факт еще долго
меня печалил и давал понимание, что я как-то обременяю их, что пойти со мной на
пляж было для них нежелательно, и может быть на обратном пути они хотели едва
лишь заглянуть, что-нибудь мне передать и уйти.

Вспоминая свое детство,  я не берусь описывать природу и пейзажи,
события интересные и волнующие, успехи, победы, как не желаю ничего и
приукрашивать, но пишу только то, что имеет отношение к нравственности, к
духовности, к долгу, к моему взрослению и восприятию окружающего мира через
чужих и  близких мне людей, пытаюсь
оценить те события умом ребенка и взрослого человека, хочу показать, как
непросто было той, с которой заговорил Сам Бог, что не купалась она в ласках
других, в своей семье, будучи единственным ребенком, что не купалась она в
своих природных данных, что постоянно мыслила и мыслила и постоянно искала путь
к людям и никак не могла найти свое место среди других с детства.

Уводя меня от деспотизма
отца, пионерские лагеря не могли решить для меня другие вопросы, связанные с
моей личностью. Моя жизнь с детства была как из огня да в полымя. Отдыхая от
одного, я неизменно ввергалась в депрессии и страдания по другому поводу.  Было то, на чем и могла отдохнуть моя душа, и
насладиться, и удовлетвориться, но я этого еще не знала (а это были все-таки
знания, процесс учебы), кроме одного единственного чувства, что я не такая, как
все, ну, не такая и все. Я готова была не быть собой, но это оказывалось
ненадолго. Что-то начинало мутить меня, как моего отца. Я должна была нести
свою суть не приспосабливаясь, не подлаживаясь, 
а это означало, что я не могла находить единомышленников и друзей, к
чему тяготела всегда. Также, любая безнравственность убивала меня,  я не могла мириться с детства с тем, что
против человека, но  сама не была гибкой
в той мере, как это я теперь понимаю, и сама еще могла совершать и совершать
ошибки, но это было уже вне моего желания или понимания. Лишь однажды, одно
мероприятие в пионерском лагере увлекло меня чрезвычайно. Это был другой пионерский
лагерь, принадлежащий Городскому отделу образования, куда я попала по горящей
путевке, которую предложила неожиданно Виктория Федоровна отцу. В одно
мгновение отец меня собрал,  и я
оказалась в пионерском лагере вместе с Витей. Мои проблемы и здесь те же и в
той же мере начали доставать меня. Я не воспринимала серьезно никакие
воспитательные и развлекательные мероприятия, не имела друзей, не участвовала в
хоре, конкурсах, танцах…А если и участвовала, то меня быстренько заменяли
кем-то другим, так что невосприятие меня я начинала распространять и на
взрослых людей, а потому сознательно отклонялась от всего, где бы меня могли
попросить.  Но была приглашена в этот
пионерский лагерь женщина, которая являлась мастером художественного рассказа.
Она усаживалась всегда в одном отведенном ей месте в беседке и начинала
повествование.  И это мероприятие я бы
проигнорировала, но любопытство взяло свое.  Она не читала, она рассказывала, как наизусть
, но так… Я никогда более не слышала столь прекрасной, грамотной, интересной
речи, великолепной и уместной мимики, жестов. Ее герои буквально оживали, были
личностями, входили в диалоги, спорили, соглашались, ее описание пейзажей,
внешности людей, самих событий было достоверным, завораживающим, реальным. Изо
дня в день она продолжала свою повесть, и я не могла оторваться.  И сейчас я возношу ей хвалу за великое ее
мастерство, за умение так бесподобно говорить, что не оставалось равнодушных
даже среди самых непоседливых детей. Эта устная форма передачи повествований
самых разных мне в свое время тоже пригодилась, не скрою, когда я стала
школьным учителем математики и хотела заинтересовать своих детей знаниями из
художественной литературы за пределами школьной программы, а также в других
пионерских лагерях, будучи уже взрослей, когда по ночам рассказывала в палате
свои маленькие повести, делая это по возможности художественно и привлекательно
и так, что  и взрослые говорили, что
кажется, что я не придумываю, но читаю произведение, и каждый раз перед сном
меня просили продолжить. Но это уже было потом, в Азербайджане, в пионерских
лагерях, где я была уже более разумной, легче начинала общаться и имела уже не
плохой авторитет.

Примерно в этот период,
1963-64 годов, мой отец,  надышавшись
воздухом Одессы, однако, не мог остаться ее вечным почитателем, и все чаще и
чаще стал подумывать о том, чтобы как-то поменять наше жилье на другое. Обмен в
те времена был единственным и возможным средством,  и с этой целью он дал объявления во многие
города и зачастил на Привоз, место, где всегда было столпотворение желающих и
жаждущих этим путем изменить свои жилищные условия. Поскольку отец был согласен
и на ряд более мелких городов, то к нам зачастили люди со многих концов России,
но стоило ступить на порог… и никому не нужна была Одесса с этой нашей крохотной
комнатушкой. Выход прямо на проход, т.е. на улицу, одинарные двери, печка, без
воды… Насобирать денег и доплатить какой-нибудь одинокой старушке – мутило
отца. С деньгами расставаться он никак не желал и ни под каким предлогом, тем
более, что деньги были нечастые, а собирать их годами – не понятно было как.
Однако, судьба сделала разворот так, как никто не ожидал. Однажды к нам пришло
письмо. Некоторая Ольга из Кировабада (на тот период Аз.ССР, нынешняя Гянджа),
жена известного и почитаемого в своем городе Главного прораба, женщина
обеспеченная,  с пяти летним ребенком,
разведясь с мужем и став главной квартиросъемщицей трехкомнатной квартиры со
всеми удобствами, не чаяла, как переехать в крупный южный город, будучи готовой
на любой обмен. Не глядя, она предложила нам свою квартиру, сославшись на
знакомую, которая прислала ей адрес.

С Кировабадом отца связывала
очень давняя не детская история, произошедшая с ним в этом городе, когда ему
было всего-то лет пять или шесть. А дело было в том, что когда мать продала их
дом и отправилась в поисках лучшей жизни со всеми детьми колесить страну, то,
будучи проездом в Кировабаде, потеряла здесь самого меньшего на вокзале,
Федюшку, и после тщетных поисков семья так и уехала, не надеясь на встречу
когда-либо. Именно здесь, с вокзала и началась его первая школа бродяжничества,
которая его далеко не уводила, оставляя в чертах города, но неизменно приводила
спать на вокзал. Здесь он был обласкан местной шпаной и по малости пока не был
обременен никакими особыми обязанностями и науками беспризорной жизни. Мать,
будучи в дороге обкраденной, на оставшиеся копейки везла детей туда, откуда
стартовала, и вновь, будучи проездом через Кировабад, что произошло через
несколько месяцев, признала  в просящем
милостыне беспризорнике своего любимца, и так отец был возвращен во круги своя,
однако хорошо пропитавшись духом бродяжничества, и долго в этом направлении  устремлялся, однако никогда не прощая матери
то, что она не предприняла надлежащих усилий в момент,  когда его потеряла. И это тоже был камень
преткновения в их вечных спорах и долгой обидой отца на мать, может быть из-за
которой он и не открыл ей дверь в Одессе, когда она стучалась и через дверь
прощалась с ним, по сути, навсегда. Не сказать, что эти воспоминания сыграли
сколько-нибудь решающую роль, но предложение отца воодушевило,  и семья стала готовиться к отъезду, готовя
документы и не глядя на вожделенное жилье, ибо одно то, что там было три
комнаты и все удобства, было сверх всяких ожиданий и сулило решение всех
проблем. Скоро весь двор знал о нашем скором переезде, ибо отец был неудержим в
своей радости и удаче, но, однако, попросил у Ольги двести рублей на переезд и,
получив их, окончательно собрался в дорогу. Обмен был оформлен надлежащим
образом и документы свидетельствовали, что теперь мы обладатели великолепного
жилья, и остается только въехать и жить. 
Контейнер был отправлен и наша семья следом отправилась пароходом до
Батуми и оттуда в Кировабад. Была глубокая осень 1964 года. Я же понимала так,
что мы едим в другую страну и обещала всем писать письма и рассказать, какие
там обычаи, какой там флаг, на каком языке говорят и какой галстук носят.
Таково было мое понимание, хотя я уже была в четвертом классе.

Кировабад встретил нас серым
дождливым днем, чужой незнакомой речью и какой-то своей неуловимой
отчужденностью. После Одессы город казался настолько неуютным и
негостеприимным, что сникла не только я, но и вся наша семья. К тому же
обменщица Ольга оказалась немногословной, несколько замкнутой или
негостеприимной, с дороги никак нас не приветила, сказав, что сейчас в городе
перебои с хлебом,  а у нее хлеба нет.
Большие комнаты, кухня, ванна, туалет не оживили наш взгляд, однако хозяйка
заговорила о том, что теперь и она будет собираться,  и через несколько дней мы сможем здесь
полностью расположиться. Родители отправились в город, а я осталась играть с ее
сынишкой на балконе, чувствуя в себе что-то неблагоприятное. Родителям с
большим трудом удалось купить лаваш и отец мой, будучи паникером в своей сути,
действительно запаниковал и молниеносно решил, что свалял дурака, и что срочно
надо ехать в Одессу и продолжать там жить, дав запрос о возвращении
контейнера.  Таким образом, обозрев
Кировабад,  вернувшись,  едва ступив на порог, родители схватили меня
за руку и скоро мы были снова на вокзале, не задержавшись в Кировабаде и на
ночь. Однако, Ольга оказалась не из простых, и пока мы сидели и ожидали ночной
поезд, она прибыла на вокзал с милицией, крича, что мы должны ей двести рублей
и объясняя все остальное, что произошло. Это событие очень напугало меня, на
тот момент спящую на коленях мамы,  и я
долго рыдала, видя, что наша семья стала центром внимания всего вокзала и
милиция долго разбиралась с нами и, наконец, отпустила. На этом, казалось бы,
должна была закончиться столь обнадеживающе начатая эпопея новой жизни. Но как
же была радостна нам наша маленькая комнатушка, хоть пришлось некоторое время
спать на полу. Но вещи прибыли и все было водворено на место, родители
прописались, я пошла в школу… Да не тут-то было. Не так уж много времени и
прошло, приехала в Одессу наша обменщица Ольга, а следом за ней через некоторое
время прибыл контейнер с ее мебелью, которая так и была выставлена в проходе во
двор, напротив нашей двери вдоль торца дома, прямо под открытым небом среди
метровых сугробов. Сама же она нашла гостеприимство у кого-то из наших соседей.
Далее последовали суды один за другим, которые тянулись почти до весны и
присудили нам возвращение в Кировабад. Отцу объяснили просто. Надо было тотчас
по возвращении в Одессу подать в суд с нашей стороны по вопросу расторжения
договора обмена. Не зная закона, отец поступил опрометчиво, надеясь, что все
уладится само собой. Однако, этой неприятности оказалось недостаточно, ибо в
это же время начался еще один судебный процесс против моего отца, как против
злостного неплательщика алиментов, который присудил отцу полтора года тюрьмы.
Не успели забрать отца, как в Одессу приехал дед Ефрем, отец моего отца,
который уже подумывал о том, где бы приклонить голову, и охотно занимался на
старости лет бродяжничеством и попрошайничеством. Мама долго упрямилась решению
суда, так что в один из дней к нам нагрянула милиция и нас стали выселять
насильственным путем, через скандал, крики в присутствии многих соседей и все
выглядело, как великая семейная трагедия. Так что маме, мне и деду предстояло
ехать в Кировабад. За несколько дней до отъезда маме дали свидание с отцом, что
происходило в очень удручающей обстановке. Предварительно мы очень долго ждали
в огромном зале, где было скучено столько народа, сидящих, лежащих,
прохаживающихся, что казалось, что мы на вокзале, и каждый ожидал вызова, все
были мрачны, говорили тихо, почти шепотом. Наконец нас вызвали. Это было в
небольшой  комнате с длинным столом, по
одну сторону которого сидели родственники, а по другую ввели и усадили
осужденных. Отец был пострижен наголо, одет в темную тюремную одежду, и так,
под общий приглушенный гул давал маме 
поручения, перебрасывался словами со своим отцом и поглядывал на меня
без интереса.

На самом деле судьба сделала
то, что должна была сделать, ибо эта перемена жизни каждому из нас была, по
сути,  благоприятна, и в Ведах сказано,
что истинное счастье начинается со страданий. 
Зная теперь, как Бог через символы предсказывает, говорит с людьми, я
теперь хорошо понимаю, что означает то, что отец в детстве был на время потерян
в Кировабаде. Это означало, что из всех детей его семьи именно он будет связан
с этим городом судьбой и надолго. Так и произошло.

Многие и многие годы спустя,
в Ростове-на-Дону, когда со мной заговорил Бог, мне было сказано, что никогда и
ничего по большому счету мне не будет даваться (и не давалось) с первого раза,
но со второго, третьего… но так, как пожелает Бог, и деяния Бога в моей судьбе
мне будут видны всегда отчетливо. Обозревая мыслью свою жизнь, как и жизнь моих
родителей, я могу отметить, что так действительно было всегда и путями
непредвиденными, неожиданными, где сложно сказать, что это была личная борьба,
но то, что называют провидением, мистикой, обстоятельствами, силами и усилиями многих
других людей, о чем бы мне не терпелось поведать и сейчас, но это как-то не ко
времени. Однако, к этому вопросу я еще вернусь и не раз, ибо многое в своей
жизни я назвала бы чудом. Также, не следует полагать, что это чудо обходит
других людей в их судьбах. Не счесть, сколько дел, творящихся в судьбах других,
прозрачны своей особенностью и неожиданностью, приносимых на гребне удачи или
непредвиденной печали. Все это и по большому счету, и едва приметно есть деяния
Только Всевышнего, и на самом деле все во благо. Однако все, что дается
человеку сразу, не приносит удовлетворение в итоге и чаще всего есть неблагоприятный
символ. Однако людям так редко удается что-то сделать сразу (и приходится
штурмовать и штурмовать свои вершины) , что я не думаю, что как-то опечалила
привыкшего к постоянным преодолениям почти каждого человека, ибо этот путь (со
второго и более раза) также является основой развития живых существ, что есть
незыблемый План Бога на каждого.

Таким образом,  нашей семье пришлось повторить свой вояж в
Кировабад, но несколько в другом составе. В Кировабаде домуправ Роза выдала нам
ключи от квартиры, и это было  прекрасным
весенним днем, когда солнце со всех сторон, казалось, осветило и наш путь и
саму квартиру, которая теперь предстала взгляду великим сокровищем и лучшей
обителью для по сути настрадавшихся и много раз опечаленных душ, ибо и мама, и
дедушка, и я были измотаны событиями и самим переездом. Мы вошли в квартиру с
дедушкой,  и это был хороший символ, ибо
мужское доброе присутствие в таких делах (тем более старца) – есть
благословение Бога. Мало кто знает, но благополучие тоже имеет свой символ и
таким символом в семье всегда бывает проживание в ней старых людей, ибо такая
семья оберегаема Богом в основном. Через некоторое время прибыла наша более,
чем скромная,  утварь. И далее все
трудности, какие только ни были, преодолевались всегда. Но об этом в следующий
раз.

В заключение этой части  повествования, изобилующего многими
связанными и несвязанными между собой историями, я хочу сказать, что здесь нет
основы, канвы последовательно развивающихся событий, но отдельные воспоминания,
которые, возможно, утомительны своей монотонностью и однонаправленностью.
Однако такое изложение в моем случае мне наиболее удобно, ибо памятью Бог не
дает точную очередность событий, но подсказывает их прямо и непосредственно как
то, что с Божественной точки зрения существенно и что-то может донести, что
далее в каждом самим Богом и своим путем будет разъяснено. Я лишь приподнимаю
этот полог Волею Бога и стараюсь, как и должна, все пояснять через знания
авторитетные, контролируемая Богом так, что лишнее сказать не могу, как и
проявить особую художественность в изложении, ибо не в этом суть, но и не
констатирую голые факты, но разъясняю, стараясь не очень быть навязчивой. В
этом есть и своя ценность, как и необходимость. Однако, это никак не возбраняет
иметь личные суждения, ибо у каждого есть своя непременная ступень развития,
как и полный набор своего опыта, который легко можно разложить в события
повести, имеющей немалую поучительную ценность для других. Дело лишь за умением
все правильно объяснить и направить на воспитание или помощь или в виде совета
другим. По сути, люди, не ведая о том или ведая,  всегда в той или иной степени «наживую»
вторгаются в повести жизни других, как и впускают в свою жизнь и тем отдают и
принимают духовный и материальный опыт и Волею Бога непременно и постоянно,
хоть порою и болезненно, но обогащаются и извлекают свои уроки, как бы мы это
вторжение не называли: любопытством, завистью, долгом, участием, греховной или
праведной деятельностью и т.д. Взаимопроникновение – основа основ и оно на
самом деле совершенно и направленно, оно побуждается Богом с далекой целью
наперед, которую человеку очень трудно усмотреть, тем более, если идет полоса
страданий. Такое проникновение всегда многословно, питаемо мнениями, обозримо
многими глазами, как и услышано, все события происходят на поверхности, и
служат другим уроком на расстоянии также. Таково, по сути, и значение, и
предназначение материального мира, так выглядят его неумолимые условности,
против которых не пойдешь и жизнь свою никак и не в чем не утаишь, не представишь
хуже или лучше, это тот рассол, где все маринуются взаимоотдавая. И те, кто в
полной готовности, кто свое извлек и ему нечего отдать или взять, те уходят
навсегда. Они оставляют материальный план со ступеней всех религий, но
непременно опытом всех своих воплощений должны быть благодарны Христианству,
Исламу и преданному служению Богу Кришне. И та, что пишет, несет за все эти
слова ответственность полную, ибо пишет каждой строчкой продиктованной ей Богом
и не имеет к этому сопротивления, ибо это и ее мнение, поскольку так повел Сам
Бог и такое понимание дал Бог самой судьбой, и пишет она естественно, как если
бы писала от себя. Но нет. Это все-таки от Бога, а труд –слияние с Богом,
результат Божественной Работы над человеком, надо мной, что я и представляю
здесь в свою меру.

Также, не следует меня особо
жалеть за то, что была  бита или голодна,
или плохо одета, или не принята сверстниками в свое время. Все справедливо.
Значит, в прошлом, возможно в теле мужчины (да и женщины) и не одну жизнь била
других, была деспотична, не внимала чаяньем других, плохо заботилась о детях,
была слишком самоуверенна и не религиозна, или жадна или эгоистична. Все это в
своем подборе и с определенной целью, как заслуженное также, в определенной
концентрации, сочетании и последовательности, 
Бог вернул сполна, но, все же щадя,  и подставляя руки через других; напомнил мне в
самый лучший период (а им всегда является детство и изначальные качества), когда
другие качества были готовы, воспринять эти удары судьбы так, чтобы преломить,
синтезировать их в результате в то понимание и качества, как и убеждения,
которые и позволили Богу со мной заговорить. Поэтому мое дело в своей мере
констатировать факты, объяснять, как их на тот период, не ведая о Планах Бога,
я в себе воспринимала и объясняла, как и показать тех, через кого, будь то
родные или чужие люди, ибо это образец воспитания друг друга, осознанного и
нет, где каждый в невежестве позволял нарушать Законы Бога. Т.е. вершащий  греховную деятельность, включая меня, обязан
пожать плоды рикошетом и во всех направлениях, подобных тем, которые вызвали
собственные деяния в знании и нет, ожидаемые и нет, преднамеренные и нет.

Моя жизнь. Часть 4. Школа и
другое.

В своих подступах в этой
серьезной теме,  чувствую, что не
миновать мне вещей банальных, а потому с них и начну. Мои пути к знаниям с
самого начала были моим  долгим мучением.
Столь вожделенное здание школы отказало мне в особом почтении и я вошла в него
и долго входила мучительно, ибо и здесь не находила ответа на то, что же я
такое и для чего я вообще. Мама привела меня на собеседование, которое было
столь молниеносно, что смутные страхи вообще никак себя не реализовали и не
вылились в сколько-нибудь радостные ощущения. Дежурная молодая учительница
попросила посчитать меня до десяти и назад голосом, ласковее которого я, мне
кажется, и не слышала никогда,  и
записала меня в первый класс «А». Ответила я без труда и была удивлена своему
зачислению в лучший класс (поскольку ориентировались на ответы). На этом моя
удача, не успев начаться, исчерпала себя. Моей первой учительницей была старая
еврейка, опытная и строгая, Сара Давыдовна. Ей было, наверно, за шестьдесят
лет. Полное одутловатое лицо было все испещрено морщинами, усталый взгляд и
полная отдаленность, во всяком случае, от меня… Как бы не считая меня хорошей
или средней ученицей, она и в плохие не торопилась меня записывать, но
неприязнь ко мне у нее была. Я не была ласковым ребенком, не вертелась у ее
стола, не проявляла какую-либо активность или старательность. Поэтому меня
обходили звездочки, флажки и прочие поощрения, меня с большим колебанием ввели
в первую десятку тех, кто достоин стать пионером; родители никогда не осаждали
школу, не ходили на собрания и общались с нею только через дневник и мое бедное
тело. Отец на ее сигналы непременно рапортовал: «Меры приняты». А я понимала,
что она понимает, что это за меры, и не щадила меня нисколько. Еще с детского
сада я себе отвела самую незаметную и ни на что не претендующую роль, ибо
всегда и малейшие мои попытки как-то заявить о себе терпели фиаско. Я не
обладала хорошим голосом, чтобы читать стихи, я была крайне неуклюжей,
неразвитой,  и в танцах меня всегда с
радостью заменяли; на вопросы воспитателей, например, что нарисовано на
картине, я страшно терялась и действительно не могла связать и двух слов и из своей
детской глубины глазами взрослого видела пренебрежение к себе, как и
безразличие, как и неуважение и на самом деле очень сильно страдала. Я всегда
думала себе, ну почему меня недолюбливают 
все, как сговорившись?. В школу я неизменно ходила с Витей, пока однажды
его учительница не запретила,  к великому
моему изумлению, ходить со мной. Входя в этот мир отношений, я все чаще уходила
в себя, не обласканная родителями, не принятая авторитетными для меня людьми,
не умея толком строить отношения со сверстниками, ибо  мнение и обращение со мной взрослых  влияло на отношение ко мне и детей.  Ожидания от школы были у меня более великими…
Однако, это был тот мир, где я неизменно познавала себя, как и входила в себе в
тоску по  поводу самой себя, не видя в
себе ничего, на что можно было бы опереться и за что себя хоть немного
зауважать. Детский сад, как и школа, будили во мне сознание, требующее
осознание себя, как личности, отдельной от других, имеющей свои качества, свое
положение, которое пока было никаким, и свои ставило задачи. Ну, что мог
предложить мне мир взамен, на что-то претендующему ребенку? Я была слабо домашним,
неокультуренным ребенком, который при всей своей внутренней добродетели, был
слишком не по-детски вольным, независимым, слабо воспитанным и черпал свои
ресурсы качеств, не умея дать им точной оценки, которые нет-нет, да и
подправлялись отцовской в основном рукой и осознанно,  и в то же время автоматически, мимоходом,
средствами, которые непонятно,  каким
образом должны были дать мне правильные мысли и дать возможность изыскать в
себе те скрытые возможности, которые вожделели увидеть все же во мне мои земные
создатели. Одесская школа не стала великим и запоминающемся событием в моей
жизни, ибо еще и не могла привнести в меня что-либо существенное или
сколько-нибудь значимое. Однако, она поставила меня лицом к лицу со своим
собственным я и указала на то, что я личность через многие возникшие
обязанности, которые были мне почти не по душе. Дорога в школу  проходила мимо небольшой действующей
церквушки. Иногда во время служения двери ее открывались, и я, как завороженная,
 замедляла шаг и заглядывала внутрь, не в
силах оторвать взгляд от строгой церковной утвари, от яркого, ослепительного
света, иконостаса,  лиц редких прихожан и
загадочной и торжественной, непостижимой детским умом фигуры священника.
Удивительные росписи на стенах, окнах, дверях были столь необычны, что всякий
раз хотелось зайти в этот мир, проскользнуть в него и насладиться, обозреть эту
красоту и таинство святых ликов,  быть
завороженной  чистым церковным пением,
внутренней трогательной чистотой и убранством и понять, что это за мир, от которого
всегда веяло чем-то запретным. Эта церквушка стала обителью моей мысли. Стоило
ее увидеть и все во мне не по детски трепетало, и ноги не хотели уходить, а
глаза отрываться и взирать на все иное. Но однажды, проходя мимо, я увидела,
что уют и радость моей мысли и чувств, эта церквушка, закрыта, а двери и окна
заколочены так, что не оставалось и щелки, чтобы заглянуть во внутрь. Помню,
что сердце мое сжалось, ноги остановились и печаль слезами застлала мне глаза.
Я осмелилась, дернула ручку массивной двери. Она была прочно закрыта.. Я была
потрясена и стояла, чувствуя себя теперь совсем одиноко и неуютно. Судьбе не
угодно было мне еще ничего объяснять, но держать меня в невежестве и безверии
долгие-долгие годы. Но когда бы я не проходила мимо этой церкви, я пыталась
пройти так, чтобы хоть коснуться ее рукой, чтобы хоть взглянуть на эту обитель,
завоевавшую мое сердце, и я всегда, как бы не торопилась, неизменно замедляла
шаги, и вслушивалась, и всматривалась, а вдруг там внутри кто-то есть, а вдруг
она работает, а может быть просочится оттуда свет… Однако, материальный мир
будил мое сознание своим путем, делая свидетелем и других вещей, как и
трагедий. Как-то идя со школы, уже миновав свою церковь, не торопясь, ибо
домашние стены действовали удручающе, я, как всегда,  потихоньку заглядывала в окна полуподвальных
квартир, которые в вечерний час были, как на ладони, и тихонько завидовала
чужому уюту, большим комнатам, цветным телевизорам и нормальной семейной
обстановке, как вдруг увидела группу молодых людей, пронесшихся мимо меня.
Событие произошло молниеносно. Они сбили с ног хорошо одетого молодого человека
и стали его, лежачего и молящего о пощаде, закрывающего лицо и голову руками, избивать
ногами, целясь ударами в голову в основном. Так я стала свидетелем жестокого
убийства, о котором в последствии говорили в городе и все больше небылицы, но
которое потрясло меня невыразимо. Какая сила удержала меня все это стоять и
смотреть? Зачем мне нужен был такой опыт? Я была очень сильно взволнована. Я
взывала мыслью к людям, которые проходили мимо, я умоляла их помочь. Я впервые
увидела страх людей, равнодушие и бессилие. Я дождалась, когда приедет скорая и
когда его положили на носилки, укрыв с головой. И очень медленно в тот день я
шла домой, увидев воочию смерть, с каждым свои шагом взрослея и не желая более
возвращаться к детству. Так, и в семье,  и вне ее я начинала взрослеть, будучи
восьми-девяти летним ребенком, все менее и менее привлекаясь играми, сказками,
представлениями, театрами, спектаклями, но уходила в мир книг серьезных, читая
«Ташкент – город хлебный», «Дети подземелья», «Отверженные», «Человек, который
смеется». Некоторые из книг по совету отца я конспектировала и много раз
перечитывала, тяготея к тому, что описывает жизнь бедных, отверженных, гонимых
людей, сирот. Классика становилась моей настольной литературой, моей радостью,
моим утешением.  Однако, книги не могли
заменить мне школу. Но как долго я не могла проснуться для знаний точных! Школа
не открывала предо мной мир истинной жизни, страданий, чаяний души, ибо она
давала знания осторожные, медленно, беспокоясь о детской психике и восприятии. Из
всех в друзья я выбирала тех,  кто не был
в почете в классе, кто был одинок, кто не пользовался авторитетом. В классе у
меня были две такие подруги. Но одна из них, Вера, девочка из многодетной
семьи, во втором классе неожиданно умерла и единственной моей подругой
оказалась Мира Бедная. Она жила с матерью и отцом в небольшой комнатушке в
коммунальной квартире. Отец был инвалидом, худощавый немногословный человек,
который всегда, сколько бы я не приходила, сидел в инвалидной коляске, и Мира
прислуживала ему. Мать Миры была учительницей начальных классов и порою писала
домашнюю работу за дочь, но Сара Давыдовна ее легко разоблачала и стыдила при
всем классе, как Миру, так и ее мать.

Дружба с Мирой никак не
удовлетворяла меня, поскольку у нее были совсем детские интересы, но дружить с
кем-то было надо. Я по ее просьбе рисовала ей куклы, одежки к ним и она их
вырезала, и это были ее игрушки, ибо в ее семье достатка не было, а она
тяготела к играм своего возраста и понимания.

Постепенно взрослея, я стойко
переносила многие свои личные страдания, не делясь ими ни с кем, не жалуясь, не
ища, да и не находя  защиты. Было
обыденным делом терпеть, сносить неуемный характер отца, бояться его и тихонько
в себе молиться, чтобы его гнев миновал меня. Отец неизменно укладывал меня
спать в девять часов и частенько вдруг говорил маме: «А что у нее в дневнике?».
Далее щелкал портфель… Я замирала под одеялом. Но, увы. Мгновение и отец
сдергивал с меня одеяло и начинал бить, указывая на тройку в дневнике или
запись, или на количество листов в тетрадях или еще на что-нибудь. Мать он
всегда отшвыривал в сторону до конца воспитательной процедуры, угрожающим
голосом требуя, чтоб она не влазила, не смела и близко подходить, когда он
говорит. Далее он давал мне горько рыдающей и кивающей, что он прав, стакан
воды и отправлял в постель. Почти каждое утро я просыпалась с болью от побоев и
неимоверным внутренним страданием. Все это делало меня  неразговорчивой, не идущей на детские игры,
не желающей лепетать со своими сверстниками, не мечтающей ни о чем нереальном,
маленькой старушкой, которой и было хорошо только с людьми пожилыми, за
исключением моей первой учительницы. Однако, и характер мой был не из простых и
не из лучших. Наверно, меня и надо было как-то воспитывать. Помню, как-то Сара
Давыдовна повезла весь класс в Ботанический Одесский сад. Как все было
пристойно. Нас водила гид, все показывала, объясняла… Показала на растения, которые
к радости многих зацвели, рассказала, что это дивные цветы, редкие, требующие
особых условий, что они откуда-то завезены и пр. пр.  Нас подвели на метра полтора, чтобы мы могли
рассмотреть, соприкоснуться с прекрасным… 
Ну, разве я могла ожидать от себя подвоха. Но в какое-то мгновение
как-будто кто-то во мне сказал: «А посмеешь ли ты сорвать цветок?»  Ну, никогда не вела себя по-хулигански. Но…
как это… не посмею? В одно мгновение я вырвалась из послушно стоящего ряда
детей, рванула вперед. И вот у меня уже в руках – свой Аленький цветочек. Стоит
ли описывать последствия? Но зато я чуть-чуть познала себя. Да недалеко я ушла
от отца своего! Сколько раз я в жизни смела там, где и подумать было страшно.
Сколько раз за это били другие! Бедная моя Тарадановская порода. Намучилась же
я с ней, т.е. сама с собой. После этого случая учительница вконец невзлюбила
меня, как и я саму себя. Не могу сказать, что я была дурой, но и умной – никак,
с великой натяжкой на что-то среднее и все-равно непохожее на других. Но, если
бы только в этом заключались мои проблемы. Мысли о себе самой, как о личности,  довольно часто посещали меня. Однажды, когда я
была дома одна и рассуждала о себе, о своем несовершенстве, внутренний голос во
мне, подобный тому, который предложил мне сорвать цветок, сказал: «Закрой глаза
и смотри». Повинуясь этому голосу, я села на диван и закрыла глаза. Удивлению
не было пределов. Я увидела, как на черном фоне постепенно вырисовывается на
веках глаз цветок неземной красоты, великолепие которого неописуемо. Его
лепестки пульсировали каждый так, что сияние исходило и от каждого лепестка и
от всего цветка  такой мягкости и такими
волнами, что глаза мои , казалось, излучают из себя то, что теперь бы я назвала
Божественной энергией. Цветок был во все глаза и обладал удивительным свойством
– менять цвета. Я могла попросить белый, розовый, зеленый оттенки и сплошные
цвета… Цветок подчинялся моей мысли, как просьбе, и являл Божественную
красоту. Но и это было не все. В центре цветка появлялось маленькое, едва заметное
пятнышко. Оно начинало расти, раздвигая свои границы и, как на экране, в центре
цветка появлялись сказочные видения, настоящие мультики, подвижные фигурки,
очень живые, узнаваемые…Иногда это были дивные картины природы с живыми
неигрушечными персонажами. Этот подарок стал моей тайной. Наплакавшись от отца,
я закрывала глаза и тихонько рассматривала цветок, наслаждаясь его в себе
сиянием или чудесными картинками. Я никогда не интересовалась, есть ли такой
цветок у других, но он всегда был моим утешением, моей радостью, моей тайной..
В ночи и глаза не надо было закрывать. Он расцветал во весь потолок и его
сияние было столь большим, что мне казалось, что в комнате светло и видны
предметы. Один раз, глядя в темноту, я увидела, как из-под стула ко мне идет
тигр. Видение было столь явным и таким отчетливым, что ужас овладел мной. Я
закрыла лицо руками и видение исчезло навсегда. Однако, этот образ, как символ
силы и защиты,  всегда преследовал и
напоминался мне, когда  я была в тяжелых
положениях и жизнь моя, казалось, была на волоске. Даже, когда я покупала себе
кофты или платки в дальнейшем, будучи уже взрослым человеком, то обнаруживала
на них изображения тигра, что во время покупки я в упор не видела.  Более того, мне было дано удивительное чувство.  В один из дней, будучи дома, я друг в
какое-то мгновение явно почувствовала, услышала в себе предупреждение без слов такой
силы,  по сравнению с которым все, что
говорил отец мой в гневе и ярости, было бы слабым неуловимым шепотом, и это
сказанное вошло в мое сердце и память навсегда. Мне было сказано, что где бы я
ни была, чтобы я не делала, меня видит, слышит всегда и везде – Один. Я –
видима Им, слышима, Он – всегда рядом, где бы я ни была и чтобы я не делала. Но
кто это? У меня и мысли не было о Боге.. Я оторопела. Я никак не могла взять в
толк, что есть Тот, кто видит и знает каждый мой шаг. Было странно после этого
вообще нормально, как прежде,  жить. От
этого чувства я никогда не отошла. Мне это неизменно напоминалось всегда, хотя
и не спасало меня от многих и многих ошибок, которые Волею Бога я должна была
совершать, ибо без них невозможно стать разумным и в малом.  Несомненно, я ничего не связывала с Богом,
хотя и знала, что есть религия, что говорят о Боге, и что Его церковью я
привлеклась. Но никто не развивал, не поддерживал мою веру, все было неявно, на
уровне чувств и неосознанного понимания. Однако, особое значение я этим дарам
не придавала, хотя и неизменно их имела ввиду и ими пользовалась. Школа во
многом была моей радостью, и печалью. Я к ней была расположена всем своим
сердцем на уровне ума, пока я не заходила в свой класс. Несравнимым
наслаждением была подготовка  к школе к
первому сентября. Мне мама оставляла деньги,  и я выискивала по всем известным мне магазинам
школьные учебники и принадлежности. О, как я оберегала все свои тетради, ручки,
пеналы, резинки, линейки, альбомы и цветные карандаши. Я неизменно всегда
составляла список и шаг за шагом все складывала в новенький портфель с
надеждой, что в этом новом году… Но к середине года или раньше у меня не
оставалось ни одной тетрадки, нормального карандаша, альбома… Начинался период
моих страданий. Никто и ничего не собирался мне покупать, никто не спрашивал,
есть ли у меня еще тетради, карандаши и что я делаю на уроках труда. А на
уроках труда, куда надо было приносить лоскутики или  цветную бумагу и клей или пластилин, я
отсиживалась, в который раз обещала, просила у других… Много раз битая, я не
смела просить у родителей, не смела и рта открыть, боясь гнева, побоев и
ненавидя их жадность, потому, что только жадностью родителей я все себе
объясняла. Также, приходя в школу, уже после второго урока  страшно хотелось есть. Кормили в первом
классе всех, а вот, начиная со второго бесплатный завтрак  или обед (если учились во вторую смену)
полагался только детям малообеспеченных семей. 
Вожделение, сколько я себя помню, желание хоть булочки, неотступно
преследовало меня в школе. Родители как-будто вообще не имели понятие, что в
школе тоже можно есть, что там есть буфеты. Они не имели понятие и о том, что в
школе бывают праздники и надо нарядно одеться или что надо сдавать деньги на
какое-либо мероприятие. Вопрос денег, одежды, еды в отношении меня никогда не
решался в родительском доме хотя бы на среднем уровне. Поэтому уже в начальных
классах  не было в чем пойти, не было, на
что купить. А потому я удерживалась дома, так с детства проходя свою аскезу,  отучивающую меня от праздников души, от
вожделенной свободы и склонности уходить из дома в поисках приключений. Бог вел
меня хорошим материальным путем, решая через родителей лучший вопрос в моей
жизни – не притязание и умение терпеть. Однако, учительница, как и я, об этом
не ведала и однажды послала меня домой за родителями, чтобы сообщить, что у
меня ничего нет и что я такая-сякая.  В
этот день я получила ко всему и двойку. 
К тому же, мама была дома,  и все
обещало закончиться для меня трагично. И вот тогда  я поступила так, как придумала, поскольку,
когда тебя то и дело бьют, поневоле будешь и что-то предпринимать. А потому
тетрадь с двойкой я порвала и выбросила, поскольку вырывать листы уже было
невозможно. Но, придя домой, с порога радостно объявила маме, что получила
пять. Бросилась открывать портфель, а тетрадки-то там и нет. Я,  не смущаясь,  заявила, что тетрадь забыла в школе и надо за
ней пойти, а маму вызывает учительница, чтобы объяснить ей, о чем говорили на
собрании (поскольку в дневнике была запись, приглашающая маму в школу). Дело
было зимой. Я одела ботинки с калошами,  и мы с мамой пошли. Учительница от силы могла
ожидать меня с мамой еще полчаса. Надо было потянуть время. На полпути я
«потеряла» один калош и вернулась его искать, а мама осталась меня ждать. Пока
я его «нашла» и пока мы пришли, учительница только-только ушла. Учительнице
было сказано, что мы приходили, а Вы ушли, а у мамы больше не было охоты идти в
школу, тетрадь посчиталась без вести пропавшей, но в этот день я не плакала.
Если исходить из того, что мой внучок каждый день что-либо наплетет, хотя и
бояться-то ему нечего, то и это событие не должно рассматриваться, я думаю, как
преступление, но как средство самозащиты. Хоть один раз (не считая конечно
бесчисленных троек, которые уходили из моей жизни с вырванными листами). Они
действительно уходили из моей жизни, потому что уже в четвертом классе во мне
стал проявляться интерес к математике. Маленькие озарения все чаще и чаще и без
особых усилий стали посещать меня,  особенно на сложных задачах. А началось все с
того, что Сара Давыдовна предложила классу решить задачу еще другим способом.
Этот другой способ мне был сразу виден и я, сидя, недоумевала, почему пошли в
обход, когда решить можно было куда быстрее. Так я была похвалена на весь класс
и принесла домой самую настоящую пятерку. Отношения с Сарой Давыдовной стали
немного налаживаться и потому, что, когда она читала детские книги, я ее
слушала с огромным интересом и однажды по окончании урока бросилась к ней со
всех ног, чтобы никто не опередил меня, и попросила книгу взять домой, чтобы
дочитать, ибо чувствовала, что не доживу до завтрашнего дня, не узнав судьбу
героев. Так я впервые прочитала «Дети подземелья», Короленко и впервые
почувствовала себя уважаемой учительницей. Для меня это было важно, ибо мнение
о себе я имела самое незавидное. Отец контролировал меня мучительно,
неотступно, всеми сподручными средствами, однако,  не вникая в суть моих занятий, переживаний,
времяпрепровождения, но имея тайное желание хоть меня, из всей его породы,  вывести как-то в люди, увидеть меня не глупой,
ибо и себя дураком не считал, был внутренним гордецом и не мог представить себе,
чтоб у него, да глупые дети… Ожидания, как я себе теперь понимаю, на тот период
я никак не оправдывала, но за себя, неразумную, все же печалилась, ибо никак не
могла взять в толк, отчего я такая несообразительная, и мелькающие успехи
отнюдь не находила стабильными и никак не помогающими приобретению хоть
какого-нибудь авторитета среди одноклассников. Не имея лучшего о себе
понимания, я пеняла на свое лицо. Мама всегда говорила, что она, будучи
беременной, была однажды поражена взглядом ребенка, мальчика, у которого были
большие и очень красивые голубые глаза. Оттого и я родилась с голубыми глазами,
которые мама всегда находила красивыми. До операции я действительно была
упитанным и симпатичным ребенком, так, что 
даже на улице евреи останавливали маму и спрашивали: «Скажите, а чем вы
кормите своего ребенка?». Но после операции я похудела и всегда была худой, с
бледным лицом, усыпанным щедро веснушками, унаследованными от отца и матери
одновременно. У них веснушки хотя бы были на спине, а у меня, увы, по всему
лицу, включая руки и спину. Руки же были волосатые и на сгибе в локте абсолютно
копировали руки отца,  и белесые ресницы,
и  густые брови. Уже в семь-восемь-девять
лет мне хотелось нравиться мальчикам, или хотя бы  иметь друзей, или хотя бы доброе отношение ко
мне учителей или воспитателей. Но взгляды скользили мимо меня,  и я сникала. Я много раз изучала себя в
зеркало. Я была хуже обезьянки в плане того, что подходила к зеркалу и справа,
и слева, как бы мимо, бросая на себя взгляд со стороны, пытаясь уловить хоть
где-то затерявшуюся симпатию, хоть крупицу.

Мысль о моей некрасивости
была постоянной, хотя никто и никогда мне об этом не говорил и даже не намекал.
Кроме отца, который так и говорил, что я пошла в их некрасивую тарадановскую
породу. С меня этого было достаточно. Однако при всем этом я была характерная,
имела многие свои суждения, которые многие находили разумными и имела свои  пути на тот период к  самосовершенству.  Устремленность как-то развивать себя была
заложена во мне конкретно.  Пока это было
в обход школьных наук,  но я записывалась
в разные кружки, тяготея к спорту также, ездила в гимнастическую школу при
цирке, занималась волейболом, ходила в библиотеку и запоем читала книги, иногда
отец посылал меня в библиотеку, чтобы я и ему выбирала книги, ориентируя на
военную прозу, фантастику или что-то научно-популярное. Я выбирала,
расписывалась в формуляре и чувствовала себя неплохо, когда меня нахваливали
библиотекарши. Родители едва вникали в мои дела, однако и не препятствовали. В
школьном гимнастическом кружке учительница меня частенько приводила в
пример  и просила при всех показать или
мостик, или шпагат, или лазание по канату. 
Однако, интересы к спорту  и
угасали, и я бросала один кружок, устремлялась в другой, не находя
удовлетворения и не видя здесь для себя пути. Что-то тормозило меня, отводило
от физического развития тела и неизменно уводило во внутрь. Процесс мышления и
все, что этому способствует,  был для
меня немалой радостью, от которой отказаться было невероятно. Чтение, мышление  и проблески в математике постепенно
отвоевывали меня  от других  увлечений, но в основе всего, моей тайной
любовью, которой я была как-то обделена, были человеческие отношения, само
общение, где мне, по сути,  и сказать-то
было еще нечего, и не каждое общение могло удовлетворить, ибо я жаждала
разумного и доброго участия, как и диалога. Очень не плохим таким  человеком мог бы стать отец, если бы по
доброму относился ко мне, т.е. лишний раз не бил. Однако, время, Сам Бог отвел
нам великие идеи и размышления, как и обсуждения и споры на будущее, но опять
же в промежутках между отцовскими вспышками, которые были почти ежедневными и
по давлению и деспотизму не ослабевали, я бы сказала до последних его дней. Но
многое из того, что говорил отец, становилось моей догмой, незыблемым отцовским
мнением, которое входило в меня неосознанно,  и я никак не могла ему возразить, нарушить,
сопротивляться или посчитать неразумным. В моем мышлении работало постоянное
сито, отсеивающее плохое и неизменно удерживающее крупицы истины: простая еда,
простая одежда, не притязание на большее, чистота в доме, физическая культура,
книги, шахматы, простая мебель, как ни странно, но юмор, как путь к  примирению, любовь к русским народным песням,
чистая без мата речь, трезвый образ жизни в основном, умение говорить в глаза,
не празднование дней рождений, скромность, не почитание себя в плане не претендование
на льготы или скидки, умение все делить поровну, не есть с кулака, не
возвышаться над другим, не высмеивать нищих, убогих, религиозных людей, не гордиться
своими успехами ( хотя сам во многом этому следовал с трудом, но на уровне ума
это знал, считал за лучшее качество,  и
на это ориентировал меня, говоря, что я женщина и должна учиться мыслить иначе,
чем иногда позволяет он себе…)   Это лишь
крохи того, что еще и по своему преломлялось во мне в те времена и что должно
было еще пополняться всей его сутью, его мудростью и глупостью, его гордыней и
самоуничижением, его свободой и вечной зависимостью от семейных уз, его
пунктуальностью и расхлябанностью, его нравственностью и аморальностью… Всю
жизнь, даже будучи уже взрослым и семейным человеком, я всегда мысленно
спрашивала себя, а что бы на это сказал отец? Только его мнение не позволило
мне в трудные минуты расслабиться. Только с ним я сравнивала своего мужа и
терпела его характер, который на фоне отца казался ангельским, хотя и один
сюжет о качествах мужа, уверена, шокировал бы многих.  Я всегда понимала, что отец  иногда не дотягивает до того образа, которому
я следую, но некоторые великолепные качества отца заслоняли мне его высочайшие
недостатки, на которые я закрывала глаза, а некоторые не прощались никак. Но о
великолепных качествах отца я расскажу попозже, когда он начал писать свой
труд, ставя перед собой великую утопическую цель о переустройстве мира, о чем я
еще поведаю. Этот путь отца был также моей предтечей, данной Богом. Характер и
мысли отца, а главное – благая цель, по своему подготовили меня Волей Бога к
диалогу со Всевышним, Который, будучи Истинным Отцом,  через Святые Писания, которые я пишу,
вооруженная необходимыми качествами и пониманиями, так сказать, базовыми,
действительно нацелен Дать этому миру реальное духовное возрождение. Так что
образ моего земного отца в этой жизни глубоко символичен по той роли, которую Создатель
ему отвел, ибо в миниатюре, как слуга Бога,  отец принялся своим греховными качествами
подчищать меня, подготавливая, сам того не зная, но все же что-то во мне
предчувствуя постоянно, к великой встрече и диалогу с Самим Создателем. Однако,
все это мне видно и сказано теперь, тогда же наука была не из легких, а потому
Бог  на летнее время увозил меня в
пионерские лагеря, где была своя и опять же неотступная школа жизни. Но об
этом, как и больших переменах в нашей семье,  я расскажу в следующий раз.

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 3.1.  Я И МОИ РОДИТЕЛИ.

Всегда в жизни полагаясь на
себя, отец не переносил состояние подчиненности или малейшей зависимости. Его
вольнолюбивый характер делал его неуживчивым со всяким, кто смел в той или иной
форме проявлять против  него свою волю,
тем более командовать им, делать замечание или, более того, призывать к ответу.
Возведение себя в абсолютную истину, которой ведомо все, было его сутью
неопровержимой. И малое слово поучения вызывало в нем непредсказуемую реакцию,
как и сам гнев, который в мгновение охватывал все его существо, в глазах
появлялась непередаваемая ярость, и он уже не владел собой в такой степени, что
другому следовало или ретироваться, или умолкнуть, спасаясь  от дальнейшей возможной агрессии. Таким
образом он проявлял себя дома, также был совершенно несдержанным на работе.
Если к этому добавить то, что он не переносил и «на дух» любое начальство, то
можно понять, почему он не удерживался более полугода ни на одной работе в
течение всей жизни, будучи неплохим токарем, 
в результате чего вся его трудовая книжка была испещрена записями,  мало отличаясь от библиотечного формуляра.
Это, несомненно, наносило удар по семейному бюджету, но когда пришел
исполнительный лист на алименты, отец стал срываться с работ в два раза чаще, в
свою очередь требуя от мамы, чтобы она зарабатывала в два раза больше.
Поскольку мама работала продавцом в продуктовом магазине, он настаивал, чтобы
она обвешивала и обсчитывала людей, что в те времена было достаточно опасно, и
что она делала и потому, что он требовал, и потому, что это не противоречило ее
пониманию, также к этому ее понуждал заведующий магазином, и это было в порядке
вещей. Вечерами, когда мама приходила с работы домой, они вместе считали и
пересчитывали дневную левую выручку в виде мелочи, большой горсткой высыпанной
на стол с бумажного куля. Доставались деньги из шкафа, все считалось вместе,
что-то записывалось, планировалось, о чем-то мечталось. Меня частенько во время
этих процедур гнали на улицу,  или я
сидела на кровати и возилась со своими бумажными и тряпочными игрушками. Звон
монет в доме было делом обычным, где отец был главным считающим и
распределяющим, но маму поощрял одеждой, хотя и скромной. Далее деньги
отправлялись неизменно в носок и далее в карман пальто в шкаф. Поэтому деньги
хоть в небольшой сумме, но иногда лежали на этажерке, несчитанные или считанные,
и я иногда украдкой брала до двадцати копеек, поскольку иногда покупала семечки
или пирожки в ближайшем сквере, где был летний кинотеатр. Помнится, как-то,
торгуя газ водой летом в парке, мама принесла только десять рублей левых. Гнев
отца был таков, что он избил маму и этим надолго запомнился мне алчущим и
гневным. Сам же он не снимал  с себя
ответственность за семью и, не работая, спасаясь от алиментов, выискивал другие
пути заработков. Имея художественные задатки, он рисовал и продавал ковры,
придумывая великолепные узоры и орнаменты, пейзажи, натюрморты и дело пошло на
лад, но маленькая комната не могла служить мастерской, и тогда она начал
выходить в парк, рисуя портреты людей карандашом на заказ, конкурируя с
фотографами и другими любителями левых приработков. Но и такой заработок его не
устроил, и тогда он занялся новым, как говорят теперь, бизнесом, который
только-только начинал проявляться в Одессе, и учителем его, сам того не зная,
был некий Медведев, занимающийся моментальным изготовлением силуэтов и
привороживший отца легкостью добывания больших денег, которые,  так или иначе, но множеством купюр мелькали в
руках пожилого художника-силуэтиста, что невозможно было скрыть от любопытных и
завистливых глаз никак.

Упорство отца было великим.
Он часами простаивал за спиной художника и, приходя домой, разворачивал свои
журналы и начинал ножницами копировать все подходящие профили людей, делая это
ежедневно до мозолей на пальцах, нарезая кучи бумаги и добиваясь сходства.
Будучи левшой, он приучил себя к работе только правой рукой, ибо работа была
при людной, и вскоре так овладел этим делом, что стал первым и весьма серьезным
конкурентом своего учителя, превзойдя его по мастерству, точности или, как он
говорил, реальности, где никогда не приукрашивал, но передавал профиль так, как
есть, не мельча, не  придумывая от себя
излишне и вскоре приобрел свою славу. Этот путь заработка и стал для него
окончательным до последних его дней. И поскольку он не очень любил платить
налоги и идти честным путем, судьба его частенько заталкивала в милицейскую
машину, или изгоняла из злачных мест, или все же вела к заключению сезонных
договоров. Отец то плевал на всех, то смирялся, то входил в затяжные конфликты,
то менял места, неизменно почитая себя и свой талант, восхваляясь в семье, но
мамины уши были равнодушны ко всему, ибо деньги по любому в дом шли, но при
всем при этом семья никогда не была в хорошем достатке, но и никогда не было
так, чтобы перебивалась или входила в долги. И я тоже могу свидетельствовать,
что отец работал красиво, легко, быстро, поражая убедительностью сходства,
вырисовывающегося прямо на глазах, рождая очереди, уважение и преклонение.
Публичность по своему отшлифовывала его характер, обязывала и рождала
необходимость правильно вести себя на людях, быть тщательным, немногословным,
не вникать в разговоры, не отзываться на похвалу или угрозы завистников,
спокойней вести диалоги с блюстителями порядка, смягчать или устранять
конфликтные ситуации, если они возникали. Шутник  (или как он еще называл себя – юморист) от
природы, он скоро понял, что лишнее остроумие и острословие на людях не на
пользу, а потому учился отмалчиваться, хотя иногда его действительно прорывало,
но не через чур и к месту. Такая работа за долгие последующие годы  как-то окультуривала его, делала на людях корректней,
сдержанней, хотя на самом деле, когда он дома срывался, казалось, что ему уже
ничего не поможет, нет той узды, чтобы обуздать его заумный ум, вольный, как
ветер характер, не имеющий ни авторитетов, ни простого иной раз понимания. С
другой стороны,  увы, эта работа, где
натиск похвалы не мог сдержать его в этом плане непосредственный ум,
действовала разрушительно, ибо поднимала его в своих глазах на столь
недосягаемую высоту, что дом (особенно в летний сезон) превращался в полигон
скандалов и требований, как и притязаний, где он всех подминал под себя, требуя
непререкаемое послушание. На самом деле мы с мамой находились под влиянием
долгого отцовского гнета, граничащего иногда с гневом, психом и величайшей порою
глупостью. Поведение отца было аморальным,  и называл он себя аморалом, ибо и позволял
себе вещи недостойные, о который будет еще поведано. Я же должна была принимать
отца таким, каков он был, но никогда мое сердце не разворачивалось к нему, и я
тихонько подрастала, уходя в себя, ища интересы вне дома, и часто уже с детства
была, что называется в ситуациях, когда могла и погибнуть. Однако, входила и
выходила из своих ситуаций, ведомая Богом, приучаясь мыслить, различать добро и
зло вне своей семьи, приобретая самостоятельность недетскую  и имея право на личное мышление и понимание.
Относительно неплохо поправившая свой бюджет наша семья (относительно –
поскольку работа отца была сезонная) в один из дней стала счастливой
обладательницей маленького черно-белого телевизора «Заря» в серой металлической
коробке и с никаким дизайном и тем прославившись на весь двор, ибо на тридцать
шесть квартир телевизор был у дворничихи, Аси и Наташи Толчок (насколько я
помню). В летнее время, когда телевизор работал и дверь была открыта настежь,
все подступы  к нашей комнате к большому
неудовлетворению дворничихи превращались в зрительный зал летнего кинотеатра.
Сначала люди постепенно и робко просили отца приоткрыть дверь пошире, чтобы
можно было смотреть с улицы телевизор, ибо он стоял на этажерке у стены как раз
напротив входной двери, и далее все смелей тащили стулья и табуретки,
загромождая проход во двор, усаживаясь надолго и смотрели все подряд, восхваляя
отца за доброту и льстя ему, на что отец отшучивался и входил во вкус делать
людям хоть какое-либо добро, ибо энергия добродетели всегда привлекательна даже
для  закоренелого буяна. Нашими
завсегдатаями были дети, старушки и в основном матери одиночки, к которым отец
всегда был благосклонен, любил пошучивать с ними со всякими намеками, но
никогда не подавал маме серьезный повод для ревности. Иногда и ради одного
человека отец не торопился закрывать дверь или приглашал в дом, когда начинало
темнеть или погода не позволяла. Однако, гостеприимство отца было очень куцым,
т.е. непоследовательным. Засидевшегося зрителя он выпроваживал без
предупреждения, без ну хоть каких-нибудь вступительных слов и пояснений, но
просто подходя и выключая телевизор, давая понять, что пора ложиться нам спать
или есть другие дела. Обидчиков не было. Нрав отца был понятен, и многие просто
начинали упрашивать дать посмотреть, ну еще пять минут. Выпроводив гостя, отец
укладывал меня спать, что было для него закон. Следил, чтобы я спала всегда на
правом боку, лицом к стене и вновь включал телевизор, приглушал звук и еще
некоторое время смотрел лежа с мамой на кровати новости или кино, но к десяти
или началу одиннадцатого все должны были спать. Своими принципами он не
поступался никогда и ни ради кого, сколько 
я его знала.

Зимой отец снова устраивался
на завод, но все как-то ненадолго, ибо не терпел алименты и начальство над
собой и в свободное время готовил силуэтные витрины, бумагу, клей. Бумагу
предварительно красил тушью,  и она
листами сохла на полу, где только можно было ее постелить. Далее, с обратной
стороны наносился клей и снова сохла. И только потом она нарезалась и
упаковывалась стопками и укладывалась в чемодан. Как токарь, он изготовил себе
миниатюрный зажим, алюминиевую полую кисточку, которая наполняться могла водой
и прочие нехитрые приспособления, как то: съемные ножки к столику-витрине,
которые можно было прикручивать, удлинять и раздвигать, готовил также  витрины- летучки, не требующие никаких
дополнительных приспособлений, которые можно было повесить на любом дереве и
моментально свернуть при виде приближающегося милиционера.

Свою первую семью отец
вспоминал редко, однако о делах в его первой семье хорошо были осведомлены его
сестры, которые переписывались с его женой и непременно сообщали отцу все
подробности, касательно его детей и бывшей супруги. Сестра Анна не взлюбила мою
мать, упрекая ее в том, что она увела ее брата из семьи, а также, находя ее
гордой и своенравной и метелила ее в своих письмах, открывая глаза отцу и тем
внося в их отношения многие ссоры, как и драки. Мама же, будучи от природы
дружелюбной, однако, платила ей тем же, заочно не любя, обижаясь на оскорбления
и кричала отцу, что не держит его и пусть идет на все четыре стороны.
Прислушиваясь во многом к сестре, отец все же заказал себе дорогу назад  и  был
настроен на то, чтобы отрезать все прошлое навсегда вместе с детьми и своим
перед ними долгом. Вообще, письма от Анны были частыми и основной темой помимо
первой семьи отца был вопрос о том, что она, Анна и Мария по сути заменили ему
в свое время мать, подняли его на себе, когда мать была осуждена на десять
лет,  а он такой неблагодарный… И все в
таком духе. Приходили и редкие письма от матери, моей бабушки Александры
Петровны. Отец к ней относился по-доброму, однако часто винил ее в том, что по
ее глупости семья в свое время лишилась добротного дома и отсюда пошли многие  беды семьи, как и смерть или неустроенность
детей. Мать жила то у одной, то у другой дочери, отец Ефрем где-то кочевал и на
старости лет, и каждый хотел приехать в Одессу к отцу и пожить у него или
остаться навсегда, ибо пришло время и где-то приклонить голову, к тому же,  отец мой был всегда для бабушки любимым
ребенком, поскольку был младшим и всегда только с ним она связывала свои
надежды по старости.

Многие семейные потрясения
происходили у меня на глазах. Но одно событие потрясло мое детское сознание
так, что боль от происшедшего до сих пор болит во мне, как и плачет, но  многое, смотря с позиции данных мне Богом
знаний, я правильно понимаю умом, как и вижу причины происшедшего, но это едва
оправдывает происшедшее в те далекие дни, ибо, куда деть человеческую  земную суть, которая не хочет, чтоб было так.
Это событие было связано с приездом к нам бабушки, Александры Петровны. В один
из летних дней 1963 года бабушка приехала к нам неожиданно со своим скудным и
единственным багажом, небольшим чемоданчиком,  и с порога была принята отцом трогательно, с
многих вопросов. Бабушка была говорливая, очень подвижная, сухощавая, с умным глубоким
взглядом, чуть-чуть суховатая ко мне и несколько пренебрежительная к маме и ее
гостеприимству. Однако с отцом у них быстро завязался как деловой разговор,
который в основном был направлен на достаточно отдаленное совместное прошлое, и
здесь непременно нашлось место и упрекам, и объяснениям, и обидам, как и ровной
и ни на что уже не претендующей беседе. Мне было странно видеть отца немного
нежным, чьим-то сыном, но, зная его, я томилась от предчувствия чего-то
неожиданного с его стороны, которое буквально витало в нашей комнате, как
только бабушка ступила на порог. Отец никогда не мог быть долго приветливым или
по-доброму озабоченным. Его ум, как бы он не изощрялся, понуждая себя к
нормальным отношениям, неизменно нашептывал ему свое, что непременно выливалось
в агрессию или непредвиденное поведение, отчего страдали только другие, глубоко
начиная осознавать суть этого человека. Чередуя друг друга, дни постепенно
развеяли первое впечатление и радость от встречи,  и потекли обычные будни, привнося в нашу семью
в лице взрослых и раздумие, как и тревогу, как и уже уловимое смятение отца. Он
все чаще вызывал бабушку на откровенные разговоры по поводу ее приезда,  всячески, и прямо и косвенно пытаясь ей
донести, объяснить, что жить-то у нас негде, потесниться – крайне
проблематично. Отец по жизни никогда не рассчитывал на чудеса и устраивал свою
жизни путями разными, но через личные усилия и понимание, что называется своими
руками, считал, что жизнь вынуждает поступить его порою не лучшим образом и
много раз говорил маме, что на самом деле он гораздо добрее и лучше, что ему
приходится…  Однако, будучи чрезвычайно
жизнелюбивым, он был пессимист, умея здраво рассуждать, он был паникер,
испытывая доброе чувство к другим, никогда не поступался своим, будучи неробкого
десятка, заискивался перед другими до того, что даже менял голос, и будучи
сыном, никак не желал снести и малые неудобства, пусть мать он не видел долгие
и долгие годы. Ночами он вздыхал, ворочался, долго не мог уснуть или понуждал
маму к сексу, что было достаточно слышно и бабушке. А я, затаившись,  подумывала: «Ну,  почему он так поступает?…». Но утро
наступало и разговоры, как ни в чем не бывало, по-прежнему крутились вокруг
прежних тем, не касаясь ночных отцовских дел. Все прямей и прямей отец говорил
о том, что здесь жить негде, должна понимать, что лучше бы ей было возвратиться
к Анне или Марии. Однако, мать уже перевела 
сюда пенсию и стала требовать, чтоб он ее содержал, а свою пенсию она
намерена собирать, поскольку дело идет не к молодости. Разговоры между ними
становились все более жестковатыми и нещадящими, часто на повышенных тонах,
поскольку отец требовал, чтобы пенсия не утаивалась, а шла в общий котел. К
тому же отец был большим противником тех, кто, как он говорил, ест с кулака,
ибо мать его зачастую покупала продукты лично для себя, что-нибудь вкусное и в
одиночестве съедала.  Отец же
непоколебимо стоял на том, что все в семье следует ровно делить на всех, не
взирая на возраст. Иногда и из-за этого моей маме попадало, когда она хотела что-либо
съесть сама, предварительно не спросив у других членов семьи, не голодны ли
они, не хотят ли тоже поесть. Это качество отца стало моим на всю жизнь в плане
непременно делиться с другими и отдавать им, но не в плане вырывать изо рта. Но,
возвращаясь к повествованию, нада сказать, что мама в их разговоры не влазила и
ставила своей целью всех накормить и обстирать. Меня же бабушка почти совсем не
замечала, едва за день перекидывалась со мной несколькими словами. Каждый вечер
вновь и вновь в узком проходе комнаты ставилась раскладушка для бабушки и далее
– негде было поставить и ногу, случись  у
кого ночью нужда. Так и потянулись день за днем. Как-то, привычно гуляя в
институте, я подумала, ну почему бабушка мне не купит хотя бы пирожок за четыре
копейки. Лазая по заброшенной  стройке, я
размышляла о бабушке с небольшой грустью и не потому, что мне хотелось пирожка,
но хотелось проявления к себе какого-то участия от человека, который мне был
родным. На свою мысль я посмотрела как на величайшую иллюзию относительно
бабушки, но то, что произошло – была улыбка Бога мне, тогда ребенку. Когда я
пришла домой, бабушка протянула мне пирожок и сказала: « Наташа, на, съешь…».  Я была изумлена. Теперь я конечно знаю, что
мысль всем дается Богом, даже детям. Бог дал желание бабушке угостить меня, а
мне через мысль пообещал и этим удивил, 
и этим сказал мне, что не следует торопиться плохо думать о других. Я
мгновенно и искренне простила бабушку и навсегда запомнила ласковость ее слов…
Мне больше не хотелось думать о бабушкиной жадности и нелюбви ко мне. Так
сделал Бог, ибо этот день был последним, когда я видела бабушку и говорила с
ней и получила от нее пирожок с картошкой. На следующий день,  когда я пришла из школы домой, бабушки дома не
оказалось.

Пока я была в школе, отец
разругался со своей матерью так, что в одночасье собрал все ее  скудные вещи и вместе с ней выставил за
дверь. Виктория Федоровна, волею случая оказавшаяся свидетельницей этого
скандала, приютила старушку у себя. Однако, бабушка у нее долго не задержалась.
Ранним утром следующего дня три громких удара в нашу дверь раздались столь
неожиданно, что и мое сердце заходило ходуном. Мы полагали, что это опять
дворничиха. Но с той стороны, за дверью крикнула бабушка: «Прощай! Федор!
Прощай!». Мама в чем есть хотела броситься открыть дверь, но отец строго и
котегорично запретил, сказав: «Пускай едет!». И не открыл дверь. Более мы
бабушку не видели никогда. Отец не высказывал сожаления, но я думаю, что и он
был подвластен боли, ибо много лет спустя, нет-нет, да и проскальзывало в его
словах и сожаление, и печаль, и любовь к матери и непонимание судьбы, толкающей
на столь ужасные поступки… Поступок отца потряс меня настолько, что я долго
украдкой обливалась слезами и чувствовала только невысказанную боль за такую
жестокость. Где было мне знать, что и отцу Бог уготовил подобную кармическую
реакцию. И его дочь с ним поступит также. Но ведь этой дочерью, единственным
ребенком в семье была я… Однако, это произошло. И я опишу это событие, ибо оно
необычно, оно почти мистическое, оно объясняющее многие вещи, которые пока за
пределами понимания людей. Так не воспринимают, так не мыслят,  так не готовы объяснять и ожидать. Но эти
воспоминания от той, которая  говорит с
Богом и которой потому ведомо большее, чем многим авторам своих биографий.  Для этого я вернусь не надолго в своем
повествовании   в ту самую квартиру, где
со мною заговорил Бог и с которой начиналась моя повесть, т.е. в Ростов на
Дону, ул. Королева один дробь два, квартира за номером пятьдесят девять.  На одной площадке с нашей квартирой, дверь в
дверь жила (и живет)  семья, подробности
о которой я здесь опущу, но росла в этой семье 
девочка, моя тезка, Наталья, 
одногодка моей старшей дочери Светланы. В 1995 году родила она сына
Олега. Это был очень смышленый и подвижный ребенок, не по годам развитый,
озорной, абсолютно неусидчивый, шкодливый, за что ему очень часто попадало от
молоденькой матери, которой самой на тот период было может быть лет
семнадцать-восемнадцать. Он залазил в краску, опрокидывал на себя тяжелые
предметы, метался из угла в угол как только начал едва ходить. Его рев оглушал
и нащу квартиру, порою надолго. Наталья с большим трудом справлялась с ним и
порою обращалась ко мне за помощью. Бывало, что и я торопилась забрать у нее
ребенка, поскольку однажды на его маленькой с ладошку попе обнаружила так
хорошо отпечатанную пятерню, что становилось жаль малыша. Однако этим немалые
хлопоты доставляла и себе и своим детям. Он мог подчистую уплести все
наготовленные оладушки, разбить тарелки, просто неугомонно метаться по
квартире, отчего к нам поднимались с нижнего этажа, а однажды, сидя у меня на
руках, сжал пальцы в хороший кулачок и пока я мыслила, что он собирается с этим
сделать, мощный удар кулачка точно прошелся по моему лицу так, что кажется я
поняла, что такое искры в глазах, к тому же такой удар, как и кулак, мне хорошо
был знаком с детства. В один из дней мне Бог открыл, что он – воплощение моего
отца. Это был примерно 1997 год, отец же мой умер ровно десять лет назад, в
1987 году, буквально накануне рождения моей второй дочери. Отец умирал тяжело,
от рака желудка. Об этом мне придется еще рассказать. Но перед смертью отец,
истощенный до неузнаваемости, полгода уже прикованный к постели,
настрадавшийся, потерявший всякую надежду, попросил четыре вещи. Одна из
которых была обращена ко мне – довести его дело до  конца. Эта просьба была невыполнима, хотя то
дело, которому он посвятил большую часть своей жизни,  было уникальным, но не реальным. Об этом я еще
напишу. Вторая просьба была обращена к маме. Он просил написать на памятнике – «раб
Божий, Тараданов Федор», этим признав в свои последние дни Бога и свою
зависимость от Милости Бога,  третья
просьбы была исповедовать его, 
пригласить в дом священника и четвертая -  купить ему хоть немного клубники. Я купила.
Может быть он съел одну или две и взглядом и жестом попросил меня, чтобы я
съела тоже, поскольку я сидела рядом постоянно 
и не отходила. Я наотрез отказалась, ибо куплено было для него. Отец
едва махнул рукой и слабо что-то сказав, замолчал. Это были трудные дни в нашей
семье. И ни один жест отца, ни его взгляд или укор, ни его боль, ни его надежды
не были забыты мною. Теперь же, когда Бог сказал мне, кто этот ребенок, я
подумала, что по качествам ребенка я бы угадала отца. Но ведь таких детей
много. Тогда Бог Сказал: Смотри дальше. Долго не пришлось ждать. Однажды
Наталья дала мне посмотреть Олежку и попросила, чтобы я накормила его клубникой,
которую она принесла. Крупная и сочная, она лежала на блюдце, и ребенок с
удовольствием ее ел. Но вдруг Олежка, сидящий у меня на руках,  выбрал самую крупную и поднес ее к моим
губам, требуя, чтобы я непременно приняла от него столь щедрое подношение. И
здесь Бог напомнил мне, что,  не выполнив
просьбу отца тогда, перед его смертью, я могу выполнить ее теперь, ибо на то
Воля Бога, подсказавшего душе ребенка поступок, истинный смысл которого
известен был Богу и теперь понятен мне. Это было одно доказательство, но не
последнее. Однажды Наталия с мужем уехали на пикник, где жгли костер и делали
шашлыки. Олежка, бегая возле костра споткнулся и угодил обоими ручками в
полымя. Сколько слез было пролито – один Бог знает. Но когда я спросила Бога,
за что Бог наказал его несмышленого, Бог ответил, что слишком много он бил
этими руками людей,  будучи в гневе,  и кармическая реакция вернула ему долг лишь
отчасти, ибо страдают у человека те части тела, которые наиболее служили
греховной деятельности. И последнее доказательство. Поскольку Олежек был очень
трудный ребенок и так и норовил влезть в какую-то неприятность, то у меня
возникало частенько чувство  страха, ибо
уследить за ним было очень непросто (однажды он залез на подоконник и мог
оттуда упасть или прорвать сетку). Поэтому мы как бы пытались отвадить его,
несмышленого,  от нашей квартиры до
повзросления. С этой целью  мы перестали
брать ребенка к себе и игнорировали его просьбы, как и просьбы его бабушки,
утверждающей, что он очень привязался к нам и плачет, когда его не впускают.
Сердце действительно разрывалось за малыша, но я попыталась выдержать свое решение,
усматривая  в этом только благо. Откуда мне
было знать, что отец Олежки соберет свое семейство,  и  они  уедут на постоянное место жительства в
Черкесск, где живут его родители. В день отъезда ребенок рвался к нам, плакал,
и когда уже выходили  к лифту, бросился к
нашей двери и три раза со всех сил ударил по ней кулаком. И только бабушка
сказала: «Ну, что делать, если они не хотят тебе открыть…». И через мгновение
лифт тронулся. Только тут я поняла, что произошло. Бог напомнил мне, что отец в
новом теле получил то, что заслужил, когда не открыл дверь своей матери на ее
прощальный стук. Тоска за этого маленького тогда ребенка и боль за происшедшее
до сих пор в моем сердце. Я более не видела его. Бог повел моего отца своей
дорогой, и может быть непростой, и я сыграла в его новой судьбе роль маленькую,
ибо и не должна ему ни мешать, ни напоминать, ни объяснять. Разговаривая с
Богом на протяжении долгого времени, я узнавала вещи удивительные. Многие
умершие в виде детей оказывались рядом,  и я узнавала их, видела их новые судьбы,
многие стали членами и моей семьи. Также Бог поведал мне, что Наталья и есть
моя бабушка Александра Петровна, и Бог их вновь соединил, ибо если в одной
жизни человек не отдает полностью родительский долг детям, то Бог повторяет эти
отношения, эти же связи в других телах и рождениях, дает лучшие условия и
возможности, как и обязывает исполнять свой долг. В свое время я опишу эти
встречи с прошлым через своих детей, внуков, соседей, их детей… Хорошо надо
понимать, что умершие снова рождаются и иногда рядом или в той же семье, что
душа не исчезает бесследно, но  вновь
приходит с теми качествами, с которыми оставила свое тело и будет ведома и
далее, развиваясь, изменяясь, совершенствуясь 
и отдавая долги чуть ли не с самого детства, как и зарабатывая их.
Вообще, если знать качества человека в одной жизни, его греховные деяния, его
ценности и цели, то можно с большой долей вероятности описать и его судьбу в
новом рождении. Однако, греховные деяния могут быть таковыми, что по качествам
человек еще не может ответить за них, а потому последствия могут растянуться на
несколько рождений вперед. В этом случае говорят, что человек запутался в
последствиях греховной деятельности, зависим от них и будет страдать до тех
пор, пока не добудет качества Божественные, что возможно только через
религиозную деятельность. Поэтому можно сказать, что этот малыш, подросший уже
на тот момент, когда я пишу, имеет немалые долги. Но рождение в мусульманской
семье  щадящим путем даст ему навыки
истинного гостеприимства и взаимопомощи с детства, в той среде, где почитают
стариков и женщину, как мать, надеюсь, даст ему и религию, через призму которой
он увидит истинные ценности и лучшим образом отшлифует качества, дав им лучшее
направление и применение. Но, возвращаясь к Одессе, к событиям тех лет, я все
же хочу рассказать и о других жестокостях отца, ибо,  как бы ни 
милостива была к нему судьба в дальнейшем, я думаю, что за некоторые
вещи придется ответить один к одному, а не символически, ибо, несомненно,
ребенком не было понято, что и за что, ибо Бог Мудр и строг и многое дает
испытать живому существу на себе реально, с полным осознанием в этом или
следующем рождении из того, что пожелал другому или как поступил с другим.

Прогонять людей, отказывать
им в крове, еде для отца было делом обычным. Однако, были и те, кого отец в
доме принимал охотно или достаточно сдержанно, ибо они не просили ни хлеб, ни
кров, но были завсегдатаями по другим, иногда не очень существенным причинам,
таким, как соседство,  общие интересы
(шахматы). Однако, мне хочется рассказать и о другом случае, который также
запал мне в душу. Как я уже говорила,  у
мамы было две сестры. Младшая Лена жила в родительском доме с отцом. С ней
связаны у меня самые лучшие воспоминания, ибо люблю ее, как только можно любить
и сердце мое при мысли о ней разрывается, ибо и ее судьба была
многострадальная. Но о ней в другой раз. Бабушка Ксения уже умерла в возрасте
сорока восьми лет и,  кстати сказать,
отец никогда не разрешал маме ездить на ее могилку в деревне Гедеримово, куда
добираться было, ну, не более нескольких часов. О Бабушке Ксении я расскажу
также вещи удивительные, ибо Бог мне показал ту женщину в новом теле, которая в
прошлом воплощении была моей бабушкой, показал, когда мне уже было за сорок. А
Тамара, средняя сестра мамы в поисках своей судьбы уехала к родственникам в
Грузию, в Город Батуми, где и вышла замуж за Васо, худощавого и красивого
грузина, но попала в великую немилость к его родителям, жаждущим для своего
сына жену грузинку. Чтобы им угодить, а жили они в грузинской деревне, куда
привез ее из Батуми Васо, Тетя Тамара взяла на себя ведение всего домашнего
хозяйства, ибо с детства была приучена вслед за мамой к труду. Грузинская речь
повсюду, не желание говорить с ней на ее родном языке, заставили тетю Тамару
взяться за блокнот и карандаш и записывать грузинские слова постоянно. Итог был
великолепный,  она заговорила без
акцента, свободно. Более того, уважительная к чужим национальным традициям, она
неизменно им следовала, во всем соблюдала, училась готовить национальные блюда,
полюбила грузинские танцы и песни до восторга и, замирая, слушала, когда бывала
в гостях у нас и где-то эта музыка вдруг звучала или по телевизору показывали
народные грузинские зажигательные танцы. От природы тетя Тамара была очень
покладистая, добрая до великодушия, терпеливая, но и твердая и неотступная в
трудностях, ибо и на ее долю их перепало не мало. Думаю, если бы мы жили рядом,
лучшего друга я бы и не нашла. Но и этого оказалось недостаточно. Родители Васо
повернулись к ней лицом, когда в дом пришло горе. Муж Васо заболел раком
желудка. С ним больным, исхудавшим, ослабленным, с пожелтевшим от болезни и
страданий лицом с большими черными глазами, в которых едва теплилась надежда
тетя Тамара приехала в Одессу, рассчитывая на радушный и понимающий прием и
операцию в одной из Одесских клиник. Мать с отцом встретили, накормили и выслушали
гостей, прониклись сочувствием и как бы пониманием. Но на утро следующего дня,
еще не успело взойти солнце, отец гневно и жестко выгнал их из дома, без
сострадания, поставив мать на место грубой силой и сказал, что дом его не
богодельня, жить негде, пусть идут до Любы, маминой тетке по отцу. Обида
навсегда осталась у мамы и тети Томары, и сколько мама жила с отцом, она всегда
говорила отцу, что есть две вещи, за которые нет ему прощения: за то, что не
пускал хоронить мать, когда она умерла и в последствии на ее могилку, а также
за то, что изгнал Васо, человека, который ему лично ничего плохого не сделал,
которому немногое было надо. Васо умер. Тетя Тамара овдовела, оставшись  с маленьким сыном на руках, Зураби. И только
после этого стала желанной и долгой, как и единственной невесткой его престарелых
родителей. Каждый в этой истории получил свой урок. Но не в чужих людях дело.
Но опять же, в отце. О нем речь, за него и его неразумные поступки болела душа.
И как можно, видя все это в упор, найти этому оправдание. Но можно. И не
такому. Ибо каждый пожинает плоды  своих
поступков. Неразумный отец, обладающий многими слабыми качествами,  послужил Богу орудием наказания тех, кто в
прошлом так поступали с другими, хотя и сам стал в очередь за наказанием. Бог
категоричен в наказаниях, не взирая на возраст, здоровье или положение
человека. Каждого руками греховных находит Божественная кара. Это надо
понимать, но это не должно оправдывать грех, ибо человеку – человеческое.

Вообще, отец не любил, не
терпел и малейшего стеснения, хотя, когда судьба позже предоставила ему лучшие
жилищные условия, он и тогда отказывал в крове, как и не любил затянувшееся
гостеприимство со своей стороны и мог в самый неподходящий момент указать
человеку на дверь. Приехать к нам в гости или остановиться у нас на время для
многих становилось проблемой,  и люди шли
на дипломатический разговор с отцом, где он милостиво мог разрешить. Однако, он
в этом плане все-равно был ненадежный, вспыльчивый, гневный, излишне опекающим
неприкосновенность покоя семьи, а по сути своего, был в этом труслив,
предубежденным, беспокойным умом, не торопясь делать добро или делал его с
большой натяжкой и исходил из того, что всю жизнь рассчитывал на себя, никогда
и никому не лез в глаза, за чужой счет не прокатывался в рай и не подозревая о
том, что эти мнимые его заслуги в любое мгновение могли быть разрушены Богом,
Которому ничего не стоит так повернуть судьбу человека, чтобы он увидел, что
можно стать и просящим, и нуждающимся и зависящим и нет человеческой в этом
заслуги, если ты не просишь милостыню. Неисповедимы пути Бога. На  самом деле страх отца  родствен страху любого материалиста,
рассчитывающего в жизни только на себя и боящийся хоть едва поколебать эту свою
мнимую стабильность. Верующему человеку проще, ибо он видит, Как Бог приводит к
нему людей и уводит, давая им на это в свое время желание, как Бог поддерживает
и помогает тому, кто оказался в ситуации непредвиденной или невыносимой. Но и
до такого понимания надо дорасти и может быть через такие ошибки, такой уровень
мышления.

Все эти события я описываю
для того, чтобы было видно, какая атмосфера окружала меня, какие были ценности
и кто был их носителем, как я воспринимала, будучи ребенком, эти события, и
какие мысли они во мне рождали. Я не могу сказать, что сколько-нибудь
участвовала или влияла на все происходящее, однако внутренне не была
безучастна, хотя и жила своей внутренней жизнью, доступ в которую не имел
никто. Занятые собой и своими проблемами, родители как-то воспитывали меня
вскользь, по мере возможности и необходимости, где мама стояла на позиции
накормить и обстирать, а отец – построжиться и потребовать вещи правильные, но
так, что мое средце холодело от страха. Очень часто я действительно, оценивая
все теперь глазами взрослого человека, была в опасности реальной. Мои
путешествия по институту могли также в один из дней закончиться плачевно, если
судить с материальной точки зрения. С религиозной же – ничего со мной не должно
было случиться. Но это дверь закрытая, и речь всегда в этом мире перед Лицом
Бога идет о долге родительским, если иметь ввиду мою ситуацию на тот период.
Сколько раз я, цепляясь за бурьян, удерживаясь им, подползала к самому
краю  крутой расщелины в земле,
уводившей, может быть в небытие. Таких зияющих и развороченных  черных дыр в земле в институте было несчесть.
Что там было? Катакомбы или едва присыпанные воронки, оставшиеся после войны?
Но любопытство было подстать отцовскому, желание знать, приблизиться было выше
моих сил. Со мною уже никто из моих друзей не отваживался идти, ибо за это все
были нещадно биты. Но это была моя радость, моя свобода, мой личный мир. Любая
неосторожность, неловкость могли послужить причиной страданий. Так и было. Я
приносила из института переломы, бесчисленные болячки, которые не сразу показывала
родителям,  и они начинали гноиться.
Порою отец лечил меня сам, что называется наживую,  методами достаточно спорными. Он брал ножницы,
вскрывал рану, находил и вытаскивал инородное тело, выдавливал оттуда гной,
обрабатывал и все проходило. Это была действительно боль. Но я подпускала отца
к своей ране, ибо он уговаривал потерпеть и все же помогал мне. Любовь отца ко
мне была какая-то практическая, дающая качества неплохие, путем не похвалы, но
критики, требования, убеждения. Причем он все же знал, что такое хорошо, и
теперь я могу со многим согласиться, кроме конечно тех поступков отца, которые
подрывали его авторитет в моих глазах несомненно. Беседки в институте тоже были
места нелюдные, неухоженные, заросшие кустарниками, заброшенная стройка не
менее была местом опасным, ибо там не было ограждений, все неожиданно
обрывалось, лестницы не имели перил, а балконы – ограждений…  Однажды ко мне на улице подошел незнакомый
мужчина, взял за руку и повел за собой, суля деньги и конфеты. Ища укромное
место, он завел меня в незнакомый двор, но здесь было как-то многолюдно и
обозримо, и он снова потащил меня за собой, как-то нервно пожимая мою руку и
что-то объясняя. Он завел меня за ворота другого двора, стал хватать меня за
руки, одежды… Но и здесь что-то напугало его. Тогда он заговорил о стройке. Я
почувствовала недоброе, некий замысел, исходящий из всей его нервозной фигуры.
Я мыслью искала предлог, чтобы вырваться. Я сказала, что очень хочу в туалет и
сейчас приду и бросилась в свой двор. Там, укрывшись в подъезде, я наблюдала,
как он ищет меня по всему двору, и так едва начинала понимать, что доверяться
опасно. Был и другой случай, когда я шла в школу. Мой путь проходил мимо
завода, где делали мороженное. И снова незнакомый мужчина стал уговаривать меня
пойти с ним на территорию этого завода, поскольку там он даст мне самое лучшее
мороженное… Конечно, я устояла. На самом деле в Одессе в те времена тоже
пропадали и дети и взрослые, слухи разносили самые невероятные вещи. Но когда
взрослый человек убеждает, зовет, сулит, просто ласков – удержаться ребенку
трудно. Но Бог меня миловал. И все же последствия греховной деятельности
находят человека в любые времена, в любые эпохи, в любом возрасте. И вершащий
греховное, тем более против ребенка, в теле ребенка и наказуем, но в новом
рождении. Были и другие опасности. На пути в школу, как и назад,  я переходила три дороги. Меня никогда не
провожали, не встречали, будь то зима или другое время года. Я описываю случаи,
происходившие со мной, ну, в первом или втором классе. Однажды я шла со школы и
раздумывала. А дело было в том, что у меня в кормане было десять копеек (на них
по тем временам можно было купить, два пирожка или полбулки хлеба или пойти в
кино на детский сеанс, или купить десять коробков спичек, или большой стакан
семечек…), и я думала, может ли мне продавщица в овощном ларьке, к которому я
направлялась,  на эти десять копеек
взвесить и продать хотя бы одно яблоко. Я монетку то и дело сжимала в кулаке и
набиралась решимости, забыв, что все-таки перехожу дорогу. Внезапно откуда-то
взявшаяся машина, издав невообразимо угрожающий скрежет, тормозя,  фарой буквально ткнулась в меня, однако, не
ударив и не причинив мне вреда. Из нее словно вылетел водитель и покрыл меня
таким отборным матом, что отбил всякую охоту покупать злосчастное яблоко. Я
толком и не поняла, что случилось, во мне ничего не дрогнуло и только
недоумение охватило меня от возникшей вокруг меня ситуации, где прохожие и
водитель и сама продавец ларька пораженные смотрели в мою сторону, что-то крича,
что уши никак не доводили до сознания. Так, разными путями, то в одном, то в
другом потрясая меня, Бог будил мой ум, мое понимание, встряхивал самыми
разными  и доступными путями мое
сознание, заставляя мыслить не по-детски, строго, без скидок на свой возраст. И
так всегда, в свою меру, непрерывно, до седых волос. Это если говорить о себе.
На самом деле, этот труд Бога, потрясающий через все видимые и осознанные
опасности, есть непременное развитие живого существа, как бы не казался этот
путь жестким или жестоким. У каждого в жизни весь этот набор Божественных наук
неиссякаем. Это надо знать, хорошо осознавая, что ничто не случайно, за всем
стоит Бог, преследуя Божественные цели на каждого, никого не опуская из виду.
Это же путь к оценке  исполнения родителями
их долга. Накормить и вовремя уложить спать – такова несложная цель многих
родителей, считающихся благополучными;  я
же для себя вывела другую формулу: никогда не запугивать ребенка, не бить его
ни за какую провинность, но терпеливо разъяснять всегда в самой
доброжелательной форме, чтобы улица не стала его вторым домом, и чтобы он легко
по жизни делился со мной всеми своими радостями и печалями, не замыкаясь в себе
и не ища ответа у других, не зная страха. Это простой и материальный вывод
никогда не подводил меня. Но и он – не оптимальный, хотя мною приемлемый. На
самом деле с каждым ребенком Бог руками судьбы поступает так, как надо, иногда
не лучшими средствами с точки зрения человека, но уникальными по результату с
точки зрения Бога, ибо разные по своему развитию родители, разные и по своим
ступеням дети. Но эти все понимания – лишь крохи детского опыта, и порою Бог
поворачивал жизнь такими гранями, что воспользоваться этим опытом не
представляло возможным. Но об этом позже.

Возможно, описывая события и
свое отношение к ним, подходя к разным проявлениям близких мне людей вновь и
вновь, я где-то себе и противоречу, ибо, как и каждый, пишу под влиянием
Божественных энергий, дающих чувства от благости, до порицания, от
благодарности до боли, от понимания до протеста. Через эти внутренние
состояния, направляющие мышление и оценки событий то в одно, то в другое русло,
то смягчая, то делая изложение строже и принципиальней, удается делать вещи
обозримыми со всех сторон, а потому могут быть объективно осмысленными и
осознанными теми, кому Бог даст на суд. Надо понимать и то, что Бог есть Сам
Абсолютная Истина, включающая в себя все относительные истины, как неотъемлемые
и развивающие составляющие единого целого.

Также хотелось бы
отметить,  что,  даже прогуливаясь по судьбе одного человека,
вмещающей в себя многие ветви, ничего не утаивая и не приукрашивая, объясняя
все с позиции совершенных знаний, можно ответить на многие общие вопросы
достаточно полно, тем бросив зерно в ликвидацию неграмотности в своей собственной
судьбе каждого читающего.

Если говорить с материальной
точки зрения, я считаю, что счастье невозможно подарить, взять в долг. Оно
непременно должно добываться собственными руками, усилиями, трудом и потом, как
и непрерывно, счастье также имеет свойство отдавать.  Отец же был счастлив тем, что все делал и
обустраивал сам, своими руками, но это счастье было зыбкое, ибо, находясь в
бесконечном страхе за выживание, за свою независимость и свободу, он обрубал
это счастье тем, что не желал платить по счетам, отдавать долги и был потому
всегда в состоянии гончей. Это его состояние выливалось в гнев. Энергией гнева
неудовлетворенный в нем Бог мутил его, вздымал нагара всю его суть и много раз
устраивал ему его же руками великое потрясение, ибо и от своего гнева отец
отходил болезненно, укрываясь разве что в печальных песнях под звуки гитары, и
хотел или нет, но медитировал на своих детей и на свою в этом плане никчемность
и безответственность. Гнев как бы заставлял искать себя неутомимо, а лучшие
качества пасовали и прижимались к обочине, будучи невостребованными,
заглушенными, ибо  гнев не позволял им и
слова сказать, хотя было, что сказать. И об этом будет рассказано позже.

Городская жизнь мутила отца,
никак не подменяла его прошлые бродяжничества, к которым он тяготел и тяготел
до самой смерти. Неисповедимы пути Бога на каждого человека. Один должен всю
жизнь проходить в кирзовых сапогах и это ему во благо, другого Бог понуждает
быть в гуще цивилизации и этим путем достигать своей реализации. И можно ли судить
по образу жизни об уровне мышления? Один Бог знает,  или высокостоящий, реализованный добывает
крупицы недостающих качеств в низах, или слабый, будучи поднятым в
цивилизованную среду, должен здесь впервые вкусить плоды высшего разума и
понимания, что имеет место в материальном мире и для верующих и для неверующих.
О моем же отце я склонна думать, как о том, кто имел одновременно и развитый и
неотесанный ум и ему необходимо было формой жизни обострить его дурные качества
в условиях, которые могли дать ему оценку, поставить это душе на заметку пусть
ценою всей этой жизни и так запустить в нем программу личного духовного
возрождения, как очищения, имеющую целью отвергнуть то, за что цеплялось еще
безбожное сознание, находясь в страхе, эгоизме и в иллюзорной свободе.

Здесь описывается в своей
мере жизнь давно ушедшего человека, маленькое звено большой цепи земных
воплощение души. Невозможно только по этому отрезку судить или осудить. Он
ничего не даст мыслящему в пределах одной жизни и невидящего конечной цели,
самого предназначения живого существа, не видящего, что дают каждому эти
крохотные мелькающие отрезки. Но смысл этих отрезков и всего, что в них кроется,
 велик и значим для каждого. Надо лишь
увидеть, Кто за всем стоит и куда каждого ведет. Жизни никогда не обрываются
бессмысленно и навсегда со смертью.  Но
продолжаются, по сути,  плавно, как
жидкость переливается из сосуда в сосуд. Каждая новая жизнь есть новые врата,
новые возможности, послабления, усложнения. И каждый, рожденный в новой жизни,
выше себя вчерашнего и ниже завтрашнего. Даже если в этой жизни человек убил,
он выше себя вчерашнего, еще не совершившего злодеяние. Ибо вчера, т.е. в
прошлом рождении он был готов, он замышлял, он позволял мыслить и планировать
себе в этом направлении, он был потенциальным убийцей. В этой жизни, убив и еще
раз убив, он открыл врата к наказанию, он открыл врата к сомнению, он открыл
врата к страданиям, а значит и к очищению, а потому стал на ступень, где пора
его лечить. Завтра, в следующем рождении, пройдя муки ада на Земле не по одному
кругу, он закажет себе убийство и муравья. Все жизни всех людей направлены на
незримое очищение. У одних этот процесс бывает более активным и обозримым
другими, у других – менее, но до своего часа. 
Но,  чистясь Волей Бога в одном,
душа неизменно, будучи еще несовершенной, грешит в другом, а жизни направлены в
совокупности на то чтобы из всех закоулков души 
чистить и выгребать все нечистоты, по сути тянущиеся из животного мира,
понимания и образа жизни, которые тогда были спасительными для выживания, а
сегодня обязаны себя изжить, ибо в человеческом теле уже не достойны человека,
ибо это уровень, когда пора выходить на диалог с Создателем, обладая
соответствующими качествами, называемыми Божественными, которые и есть пропуск
к Богу и добывание которых возможно только через религии, и что непременно
возможно, поскольку душа есть изначально частица Бога и тяготеет к своей
изначальной Высшей Природе.

Но, возвращаясь к
повествованию,  хотелось бы сказать,  что рассказ о детстве  будет далеко не полным, если не описать
начало своего школьного пути, свои пионерские лагеря, свои первые мечты.
Никогда не скажу, что эти вещи были оформлены для меня с элементом
родительского тепла, заботы или хотя бы с добрым напутствием, что мое сердце
почувствовало бы. Не было никаких семейных сует. Все было обыденно,  с 
небольшой строгостью, без умилений и всего прочего, как и все другое,
что имело отношение лично ко мне, сколько бы я не жила в родительском доме.
Помню как-то тетя Аня, сестра отца, прислала нам письмо, в которое вложила  письмо Галины, дочери отца из первой семьи,
которая была старше меня на несколько лет. Галя писала с обидой на отца, что он
не хочет ни ее, ни брата Василия знать, а свою, наверно, дочь Наташу любит и
лелеет, как цветок. Когда отец читал это письма вслух, я думала, что это
абсолютная неправда и скорее им больше повезло, чем мне. Таково было мнение мое
тогда, как ребенка. Хотя на самом деле отец всегда по-своему любил меня, и
переживал, и нес ответственность, и более уделял мне времени, чем мама, но все
это не сводилось к материальным благам, но и будет неправдой, что он иногда не
баловал меня мороженным или шоколадкой, как и мама приносила с работы то
конфеты, то печенья, то зефир и вкусная мамина еда у нас была всегда. Но все
это как-то перечеркивалось его дебоширством, а порою и жестокостью и ко мне,
поскольку не было дня, чтобы меня или не били, или очень сильно не ругали, ибо
в глазах отца я была тупицей, никак не могла научиться узнавать время по часам,
никак не выговаривала букву  «Р»,  с трудом читала и как-то на вопрос, откуда
берется хлеб, надолго задумалась и, чтобы отец отстал, брякнула, что растет на
деревьях. Это было принято за чистую монету, и я была очень жестоко побита за
несообразительность и невежество, хотя сам он со мной ни одной детской книжки
не прочитал. На следующий день его, такого все знающего, я спросила, откуда
взялось слово Москва, вообще, откуда все слова, за что опять попала в
непонятную. И это отбивало охоту вообще 
на подобные темы искать ответ у родителей. Однако, когда я повзрослела,
разговоры с отцом становились очень интересными, долгими, серьезными и
оттачивали постоянно мой разум, сообразительность и смелость в мышлении, так,
что отец, будучи не слабого десятка, иногда пасовал и говорил: «Ну, что ты
хочешь, у меня всего-то три класса образования». Это он прикрывался, ибо на
самом деле перечитал массу литературы и не было ему равных в рассуждениях на
высокие или философские темы, и я была этому свидетелем. Так что, если быть
справедливым, мне все же больше повезло, чем другим детям отца во всех
отношениях, ибо строгость отца сделала свое святое дело, у Галины же, на
сколько я знаю, была очень непростая семейная жизнь, а брат по отцу Василий,
весельчак и балагур, увы, был убит, но это уже события более позднего периода.
Мне же своей жизнью и своими ошибками отец показал направление движения, дав
четкую колею, где я не могла уклониться никак, но все претерпеть и из всего,
волею Бога извлечь свои уроки, как и достичь необходимые качества, как и закрепить
и углубить то, что было во мне едва. Бог готовит к встрече с Собой
основательно, без скидок, абсолютно зная, что во что в душе должно
переплавиться. И потому, когда Бог заговорил со мной Лично, он назвал меня
нормой, т.е. готовой по качествам и по претерпеваниям, как и по аскезам к
Священному и далеко не однодневному диалогу.

О маме я пишу пока немного,
поскольку на тот период ярких впечатлений во мне как-то не осталось. Помню
лишь, что она приходила с работы позже отца. До этого я уже, бывало, наплакивалась
и ожидала ее с нетерпением. Тоска по маме было моим очень частым чувством. Я
могу сказать, что сердце мое почти разрывалось по ней, по ее ласке. Но я
подрастала, становилась угловатым и некрасивым ребенком, в котором угадывались
черты лица отца,  была во мне некоторая
замкнутость или скрытность, но ожидание материнских рук не угасало. Однако,
когда мама приходила, ей было не до меня, ибо, как бы отец не помогал, но
стирка, глажка, приготовление еды ложились на ее плечи и редко мирно, но и,
успев до ночи поругаться с отцом, она неизменно начинала создавать семейный
уют, заботясь обо мне лишь в плане того, чтобы накормить и отправить в школу
или в детский сад не хуже других. Такой, не очень ласковой она запомнилась мне
на тот период. Однако, с возрастом были и другие проявления мамы относительно
меня, и очень неплохие. Но это уже было вне Одессы. Но помнится, в районе шести
лет как-то она пришла с базара. Я бросилась к ее сумке, как обычно в надежде на
игрушку или сладости. Я спросила ее, что она купила. Она ответила: «Морковь,
петрушку…» . «Петрушку? – радостно переспросила я, – Где? Покажи!».  Мама достала пучок зелени. Могла ли она
знать, что Петрушкой в детском саду называли куклу с длинным колпачком, как у Буратины,
которую воспитатели насаживали на руку и показывали  нам кукольные спектакли.  Разочарование мое было беспредельным и
единственная большая кукла, историю которой я рассказала ранее, меня не
радовала. Этими воспоминаниями я хочу просто сказать, что я была обычным
ребенком, но все дети очень чувствительны, обидчивы, мыслят, полны желаний и
своих надежд, есть все же личности понимающие, оценивающие, характерные, ибо
каждый приходит в жизнь уже со своим багажом, своим прошлым опытом, со своими
несбывшимися из прошлого мечтами, как и со своими последствиями греховных
деяний. Это отнюдь не чистые листы бумаги и не бездушные существа. Это целый
мир чувств и переживаний и из этого мира они очень не плохо оценивают взрослых,
находясь в постоянном ожидании и своей реализации, ибо озабочены этим, как
только начали осознавать себя. Так должен понимать взрослый человек, но все,
что реально все же происходит с ребенком, есть Божий на него план, заставляющий
взрослых поступать в соответствии с тем, как диктует сама жизнь, или внутреннее
понимание на данный момент. Невозможно, все понимая о душе ребенка, создать ему
тепличные условия, ибо Бог не даст, будучи истинным отцом каждого. Но человек
должен хотя бы стремиться, делая свое, человеческое, а Бог уж подправит или
заставит, или уберет того взрослого, влияние которого на данного ребенка
губительно, не способствует его развитию и Планам Бога на него. Это тоже
следует знать. В этой связи хотелось бы рассказать еще одну крохотную историю.
Может быть мне было лет семь-восемь, когда мама отправила меня в ближайший
магазин купить хлеб, соль, рис, сахар. Сдача была небольшая,  и я соблазнилась и купила себе конфеты, сто
грамм, подушечки, на десять копеек. Идя домой, я переживала, что не донесла всю
сдачу. И мне действительно  не было
прощено, но мама меня хорошо отругала за такое своеволие. Однако, такое
поведение мамы я растолковала, как жадность и далее пыталась все делать или
скрытно, или отчитываясь до мелочей. Жизнь и требования родителей делали меня
пунктуальной, все учитывающей, мыслящей наперед. В отношениях с людьми я и
далее  становилась щепетильной,
непременно отдающей все до копейки, отчитывающейся во всем, касалось ли это
денег или других вопросов и в будущем, когда родители  как студентке присылали мне деньги, я в
письме отчитывалась до копейки, отчитывалась и перед своими детьми, когда
делала им базар. Это стало моей сутью, беречь чужие деньги – моим кредо и
непоколебимым пониманием, отказывающейся только в пользу других, не любящей
подарки, но любящей их делать при малейшей возможности. Так что сдержанность
родителей относительно меня преломилась в моем сознании так, как видимо мои
качества того требовали и как пожелал Бог. Эти качества и спасали меня в моей
собственной семье, ибо я никогда не претендовала ни на какое внимание мужа и, если
он что-то хотел сделать для меня, то только по своей личной на то инициативе.
Так я настраивала и своих детей: во всем полагаться только на себя. И с этой
позиции живя, видела, что Бог руками других людей давал иной раз щедро. Но
ничего лишнее у меня уже не задерживалось, но отправлялось к тем, кому нужнее.

И,  тем не менее, мысля по детски и понимая в свою
меру, в отношении себя я осознавала, скорее всего будучи неправой,  что я не главное в жизни родителей, что есть
между ними что-то, что удерживает их друг с другом, что  я лишь 
своим существованием обязываю их смотреть за мной и воспитывать. Я также
понимала на тот период, что, как на ребенка,  они хотят тратить как можно меньше денег,  исходя из моей несмышлености, робкости и
нетребовательности. Никогда не было так, чтобы,  заходя в магазин, я просила или умоляла
родителей что-либо мне купить. Но на самом деле я сжималась от всех своих
желаний в комочек, не давая себе волю и никогда не надеясь на родительскую
щедрость. Однако было то, что было неизменно моим – это мои мечты. Моей долгой
мечтой было стать геологом или археологом, ибо это было связано с
путешествиями, с поисками, с некоей свободой и азартом, который во мне проявлялся
в лазаниях моих по институту, а позже и по всей Одессе с Витей. Также, я
тяготела к рисованию, шахматам, стихам, которые пробовала писать, будучи в
начальной школе. Все эти желание и мечты были достаточно устойчивыми вплоть до
пятого класса, пока передо мной не открылся мир наук, по сути завороживший
меня. Но о школе, как и о пионерских лагерях, я расскажу в следующий раз.

Голос автора

Николай Михайлович Ненашев, первый заместитель мэра небольшого северного российского городка, пошел на работу пешком.

Обычно заезжала служебная машина, закрепленная только за ним, хотя… медленным шагом до места службы ему было минут двадцать ходу.

Но так уж было принято, и Николай Михайлович не отступал от заведенных не им правил.

Он никогда не спорил с начальством.

Это для подчиненных он был человеком с железным характером: они его не то чтобы боялись, нет, они его даже где-то уважали за какое-то неуемное желание выполнить все запланированное строго в срок, даже если и с отрицательным результатом.

Нет, наверное, все-таки не уважали, – боялись.

От него всегда зависело очень многое. Это он завел неофициальное правило принимать все письма, жалобы граждан и реагировать на них незамедлительно. Мало кому из подчиненных, конечно, удавалось крутить это колесо без устали.

Но несмотря ни на что каждое утро Николай Михайлович должен был видеть на своем столе в специальной папочке все, что получено администрацией за прошедший день от граждан этого заштатного городка – с небольшими записочками от ответственных лиц по каждому обращению.

Он ежедневно просматривал содержимое этой папочки и на каждом документе появлялась его резолюция: всегда положительная.

…Но фокус-то и заключался в том, что в конце каждой коротенькой резолюции должен быть какой-то знак препинания, а знаки препинания были не всегда одинаковы: точка означала – беспрекословное выполнение; три точки – все сделать для того, чтобы не выполнять, только – в крайнем случае, когда это уже будет невозможно; а, вот, если не было никакого знака препинания, это означало – ни в коем случае не реагировать положительно.

Но когда гражданин добивался личной встречи с ним, что было сделать, мягко говоря, затруднительно, Николай Михайлович всегда тут же, незамедлительно вызывал исполнителя по данному вопросу и отчитывал его по полной программе в присутствии гражданина, безотносительно к знакам препинания.

Поэтому он и был Первым замом: он всю отрицательную составляющую брал на себя, хотя, конечно же, крайними были всегда «стрелочники».

Мэр о недовольствах граждан даже и не догадывался.

Кроме всего прочего, Николай Михайлович даже и думать-то никогда не думал, что он может когда-нибудь стать мэром, да и возраст у него был, как и у многих первых замов, как говорится, – на последнем издыхании: всегда можно было отправить на пенсию.

А, вот, опыт-то на пенсию не отправишь.

Именно поэтому Мэр относился к своему заму, как к лицу, без которого ему бы никогда не быть в хорошем состоянии духа. А с ним он абсолютно верил в то, что он-то и делает настоящее дело…
А сегодня Николай Михайлович шел на службу пешком. Было странно солнечное утро: в феврале таких на севере не бывало раньше. Но, видно, нашему герою сегодня повезло, как никогда.

Он ни о чем почему-то не думал, хотя дел-то у первого зама всегда по горло, но… не думал: настроение было легкое, воздушное, да и какая-то незамысловатая мелодия вертелась в его седой по годам голове, а он даже кожаную утепленную кепку забыл надеть в этот довольно странный для него день. Все было просто здорово, тем более что вечер, проведенный им накануне в теплой компании в ресторане, удался на славу: никто даже не заикнулся о причине вечеринки, просто выпили изрядно, но наутро голова была, как всегда легка и наполнена неисполненными на сегодня делами. Все, как всегда, только февральское утро было странным образом не похоже на предыдущие, как и этот пешеходный маршрут к месту службы.
Николай Михайлович вдруг увидел, что идет по какой-то незнакомой улице: мэрия была уже почти рядом, но перед ней не было почему-то такой знакомой площадки, выложенной гладким булыжником, не было газона, и улица была не такой широкой, как прежде, – все вокруг было и похожим, и не похожим на все прежде почти родное за многие годы службы.

Внутри у Николая Михайловича было удивление, но… не было раздражения. Он подошел к массивной двери, которая всегда открывалась с большим трудом, но зато закрывалась всегда как-то весело, потянул за ручку, и дверь медленно стала открываться. Первый зам. вошел в небольшой коридорчик, в котором сбоку сегодня почему-то оказалась деревянная застекленная будка (раньше не было), в которой сидела не очень опрятно одетая пожилая женщина, а за ее спиной стоял довольно высокий пожилой мужчина в непонятной Николаю Михайловичу военизированной форме.

Женщина открыла небольшое окошечко и строго, поверх очков пристально посмотрела прямо в лицо первому заму.

Николай Михайлович просто опешил: он впервые за свою не короткую жизнь в этом учреждении увидел все, что открылось за дверью. Но женщина просто махнула ему рукой: мол, проходите, – и Николай Михайлович как-то безвольно шагнул в сторону, куда ему было указано.

Впереди была очень узкая лестница, она винтом уходила вверх и первому заму стало ясно, что он просто не протиснется между стеной и перилами лестницы: уж больно узок был проход. Тем более что по виденным в детстве и в юности фильмам о советских подводниках ему было даже жутко представить себя в таком, вот, замкнутом пространстве: он боялся всего слишком маленького, узкого, он даже костюмы брал на размер больше, чтобы чувствовать себя повольнее. Он просто испугался, хотя сделал попытку все же протиснуться по этой узкой лестнице, но тут же отпрянул и посмотрел в мутное стекло будки слева.

Человек в форме махал ему рукой: мол, проходи, проходи… Но… Николай Михайлович не смог пересилить свой испуг, он замахал руками и стал пятиться к входной двери. Он, конечно, понимал, что ему надо быть на рабочем месте в любом случае, но не мог, ну, никак не мог: спина уже открывала дверь…
Ненашев выскочил на улицу и застыл в удивлении и в испуге: он-то был таким же, как и прежде, только все вокруг совсем не напоминало даже о вчерашнем дне. Кто-то входил в дверь и уже не возвращался, а он не смог: он просто боялся застрять в этом непонятном ему пространстве.

«Что делать? Может позвонить? Но, куда?» – Он лихорадочно прокручивал в голове все возможные варианты, но ничего конструктивного в голову не приходило. – «Позвонить Мэру?.. Нет, нет, это невозможно…» – Он даже представить себе не мог, какую реакцию мэра вызовет его звонок. – «Ну, что же делать?..»

Николай Михайлович из-за спины входящего в дверь человека снова увидел эту проклятую узкую лестницу и ему пришла в голову отличная мысль: надо вызвать пожарных, ведь такая узкая лестница – это нарушение всех противопожарных норм и правил… но тут же прогнал от себя эту шальную мысль.

Сегодня почему-то все было совсем не так, как положено, к чему он привык за многие годы работы, даже улица почему-то сузилась, даже его, первого зама, почему-то никто из проходящих мимо не замечает, как будто его уже и нет на этом свете, как будто он никому уже и не нужен…
Ненашев бросился вверх по улице… Она уходила куда-то вверх да еще и довольно круто. В какой-то момент он понял, что просто бежит. Здание мэрии закончилось и пошли жилые дома: двух-трехэтажные, хотя еще вчера здесь стояли стандартные пятиэтажки…

Мимо проскочил мотороллер, которых он уже давно не видел в родном городе. Первый зам. как-то быстро перебежал улицу и по тропке выскочил на параллельную улицу. Между ними был огромный газон, но почему-то не постриженный, как это было всегда, а – заросший довольно высокой травой.

«В феврале трава?..» – Николай Михайлович бросился напролом – через газон к мэрии. Но газон никак не заканчивался… Он бежал и бежал, бежал и бежал, а поле было бесконечным…

Ноги разъехались, как по весенней распутице, и Ненашев упал, как-то нелепо раскинув руки, как будто земля выпрыгнула из-под ног. Он лежал с закрытыми глазами и ни о чем не думал: все осталось в прошлом, не было ни неотложных дел, ни мэрии с ее мерзкой узкой лестницей, не было ничего…
Николай Михайлович открыл глаза: в небе висело светлое пятно, которое то приближалось, то снова улетало под самые облака. Он долго не мог сообразить, что же это такое, а когда понял, то совсем как-то обмяк, скукожился: руки не двигались, хотя он пытался ими махать. Он узнал в этом чертовом пятне в небе свою жену. Она была в белом, развевающемся на ветру платье, вместо рук у нее были огромные крылья, и она почему-то плакала.

Ненашев хотел закричать, но у него ничего не получилась.

Нет, он вроде кричал, но абсолютно не слышал своего голоса. Он так привык к тому, что его Надежда Петровна была совсем незаметной, не слышной, хотя у нее всегда все было наготове: завтрак, ужин, белоснежная накрахмаленная рубашка, галстук, выглаженные брюки… Только, вот, ее не было… Нет, была, конечно, но как-то уж больно привычно тихо.

Николай Михайлович заорал: громко, во весь голос, но тишина висела над полем, только жена то приближалась, то снова улетала высоко-высоко. Он повернул голову и увидел лежащего справа старшего сына. Тот был одет в какое-то немыслимое рванье и лежал так же, как и его отец, – лицом вверх, раскинув руки, глядя в небо широко открытыми глазами…

- Миша, Миша, – попытался позвать сына Ненашев, но тот молчал. Первый зам. давно уже не видел своего старшего.

Тот, наверное, уже был майором, если ни подполковником: в милиции быстро растут по службе, если, конечно, фамилия подходящая. Но они уже давно как-то не пересекались: у сына своя семья, дети, – кажется двое… Все эти мелочи знала, конечно, его Надежда Петровна, а ему всегда было недосуг.

Если вспоминать, то и мало что вспомнишь из детской, да и из юношеской жизни старшенького: главное дело было – устроить его в хорошее место, а он и не сопротивлялся. А потом-то уж сам, хотя ведь отцовская фамилия всегда выстрелит, где надо. Скоро уж и младшенького пристраивать… «Сколько ж это ему уже стукнуло?» – вспоминал Николай Михайлович, но так и не вспомнил, а повернул голову налево: младшенький-то вот он, рядышком, только лицо, вроде, незнакомое.

«Да, нет, это уж точно он, да и чего бы тут делать кому-то постороннему? И так-то все утро наперекосяк».

А Надежда Петровна все махала своими огромными крыльями да все плакала: крупные такие слезищи, – далеко видать. А вокруг трава высокая и не шелохнется, как будто даже и маленького-то ветерка нет. Во, семейка!.. Трое в поле лежат, не тронутся, а четвертая в небе парит, аки птица какая… да и никто друг друга-то не слышит: видеть-то отец сыновей видит, только они на него никакого внимания не обращают, но все вроде матушку зрят в поднебесье, а она к ним никак подлететь не может, кто-то ее там держит, не подпускает близко.

Тяжело Ненашеву: все утро в дугу скрутило, на работу никак, с детьми никак, с женой тоже ничего… Все вроде и рядом, но так далеко, что в груди захолонуло, будто бы уж и смертушка пришла…

Открыл глаза Первый зам.: лежит на каком-то стареньком диванчике, – неудобно, прямо жуть, тяжеленное одеяло колется, ничего не помнит. Напрягся Николай Михайлович, повернул голову (встать-то никаких сил почему-то нет): печка белая, а прямо у печи на табурете мать его в синей-синей кофте, в валенках, с платком на голове сидит, да покачивается, да на него смотрит, а в глазах такая тоска, что слезищи сами собой из глаз Ненашева выкатываются. Ведь он-то ее лет, поди, сорок, если не более, не видел: только открытки Надежда Петровна ей к праздникам отправляла…

- Мама, мама… – А дальше-то и сказать нечего: слов никаких не осталось. Если бы по работе, а то… нет слов никаких, только: «Мама, мама…».

И мама на табурете сидит молчком, только подол платья треплет, да, кажется, все на него смотрит. Не выдержал Николай Михайлович, напряг силы последние, медленно, медленно встал да и пошел из избы, как был, так и пошел. А ему и в темноте-то все знакомое: вот и дверь из комнаты, в кухне еще одна печь, а уж из нее дверь в коридор холодный, а направо и дверь на улицу – как всегда, на крючке. Крючок пальцем большим, как в детстве, откинул – дверь-то и поехала на улицу сама по себе, крыльцо, а дальше – двор весь в снегу: февраль же на улице, – снегом сыплет. А в небе звезды – ну, все небо в звездах, и снежинки крупные такие, падают, падают, падают…

Повернул Ненашев голову, а над банькой две трети луны висит: за забором лесок, а над леском в аккурат, будто бы на крыше бани-то луна откушенная, и на сугробе псина чья-то сидит, воет.

Холодно стало Николаю Михайловичу, а снег сыплет на голову, сыплет, и ветерка никакого ниоткуда, только снег да звезды в небесах: низко так, низко…

И вдруг – как сыпанули эти звезды: прямо посыпались с неба – кучками малыми, большими, – как фейерверк, и – в снег за баней, за леском, а – тишина, хоть вой от злости на самого себя…

Красота требует жертв

                                                    (почти правдивая история)

            Колхозный конюх Михеич, пробудившись рано утром после вчерашнего будуна, вышел в сени попить водички – проклятая жажда замучила. Зачерпнув алюминиевым ковшиком воду из стоявшего на низкой скамейке ведра, он уже, было, поднёс его к иссохшим губам, как его угораздило взглянуть в маленькое оконце, выходящее на зелёную лужайку за домом. А там он увидел такое, что его заставило застыть на месте с поднятым ковшом. На лужайке в лучах начинающего всходить солнца прыгали через скакалку две бабы, да не какие-то там сопливые девчонки, а явно перевалившие уже за сороковник. Причём в одной из них он признал живущую через дом Уланиху, а рядом с ней её неразлучную подружку Настасью.

            «Господи, и чего только не пригрезится с будуна, – удивился Михеич, протирая глаза, – видно, ещё не доспал. Пожалуй, пойду продолжу.»

            А тем временем эти неразлучные подружки, а это были именно они, закончив скакать, уселись прямо на ещё мокрую от ночной росы траву, кряхтя и тяжело дыша.

            «Ой, Андреевна, – запричитала Настасья, -не могу больше. И за что мне такие мучения?»

            «Терпи, Настюха, -укорила её Уланиха, – красота требует жертв!» – выдала она услышанную где-то фразу.

            Уланиха уже два года была как вдова, а её подруга Настасья и вовсе замуж никогда не ходила. Мужиков в колхозе раз, два – и обсчёлся, но кое-какие на примете всё же имелись. А тут вдруг – это несчастье, свалившееся в виде приехавшей из города новой агрономши.

 При виде новой юбки мужики сразу пораспустили свои павлиньи хвосты: мол, новая краля и молода, и красива, и стройна, как берёзка, не то что местные бабы – толстые, как коровы. Правда, у Уланихи и её подруги на этот счёт имелось своё мнение: ну, худа агрономша, как заезженная кобыла, но что ж тут красивого? Вон её от ветра из стороны в сторону качает. Но сами призадумались, как бы с десяток килограммов всё же скинуть. Уланиха, cлывшая  в деревне одной из самых  образованных,  где-то прознала, что самое лучшее средство избавиться от лишнего веса – это аэробика: прыгай в своё удовольствие, и килограммы сами будут уходить. Но с другой стороны, просто так прыгать как-то неинтересно. Благо у Уланихи где-то на чердаке завалялись две старые скакалки. Вот подруги и решили тряхнуть стариной, выйдя немного поскакать поутру, пока народ ещё спал (всё-таки стыдно при людях-то). Лужок, что располагался за домом Михеича в стороне от других домов, идеально подходил им для этого дела. О том, что их мог увидеть сам Михеич, они даже и не догадывались. К тому же конюх был постоянно под градусом, так что с его стороны им ничего не угрожало.

            «Ну, ладно, Настёна, – сжалилась Уланиха, когда они наконец-то перевели дух,- на сегодня хватит. Пора по домам, а то, невзначай, кто-нибудь проснётся и увидит наши занятия – засмеют ведь». С трудом поднявшись с земли, продолжая кряхтеть и охать, женщины поплелись домой.

            А в это время Михеич ворочался на своей кровати, пытаясь снова заснуть, но сон, как назло, не шёл.

            «Ну, надо же было такому почудиться! – не мог он успокоиться, – Вон давеча кривому Гришке инопланетяне привиделись. Это ещё куда ни шло. Но чтобы прыгающие через скакалку бабы…, мужикам рассказать – ни за что не поверят».

                                                                                                                             Посвящается моему мужу  

                                                                                                                             Зайчикову Евгению.

Cегодня в лаборатории царило радостное оживление: один из сотрудников их коллектива — Женя Медведев — защитил кандидатскую диссертацию. И как было заведено в таких случаях, Жене предстояло устроить для своих коллег банкет, а его товарищам, в свою очередь, – преподнести ему какой-нибудь ценный подарок. Коллеги приглашение на банкет уже получили: Женя ждал их в ближайшую субботу у себя дома, где его жена Любочка уже строила кулинарные планы и готовила список необходимых продуктов. И деньги на подарок тоже были собраны. Дело оставалось за малым — придумать, что же ему такое подарить. Именно обсуждением этого вопроса сотрудники сейчас были заняты, а Женя в это время  бегал по делам своей диссертации.
«А не подарить ли ему велосипед? – предложила Таня, работавшая у них старшим лаборантом и слывшая очень мудрой женщиной. – Я гляжу, он всегда приезжает на работу на автобусе, в то время как многие в хорошую погоду ездят на великах: и для здоровья полезнее, и приятнее, чем толкаться в душном общественном транспорте.»
Действительно, многие научные сотрудники Академгородка пользовались велосипедами. Возле Институтов были даже оборудованы для них стоянки.
«А, может, у него уже есть велосипед, просто он на нём не ездит, – предположил кто-то из дискутирующих, – как бы это поделикатней у него узнать? Попробуем прозондировать этот вопрос за вечерним чаем.»
За чаем, как и ожидалось, основной темой беседы была прошедшая Женина защита, затем переключились на предстоящие отпуска. Кто-то поделился своими планами поехать в путешествие на Алтай на велосипедах. И тут Таня, как бы невзначай, спросила: «Женя, а у тебя есть велосипед?»
«Нет, – ответил ничего не подозревающий Женя, – но я о нём всю жизнь мечтал.»
И это было правдой. В Новосибирск, а точнее в Академгородок, Женя приехал относительно недавно. До этого он жил в Средней Азии, в Таджикистане, в маленьком зелёном городке Чкаловске. Кудрявый очкарик, которого за буйные кудри в школе дразнили Пушкиным, был неисправивым отличником: учиться ему  нравилось. Однако, корпение над учебниками не мешало юному вундеркинду, как и многим мальчишкам их города, мечтать о настоящем велосипеде. Но он понимал, что  для их семьи, состоящей ещё из мамы — бухгалтера со скромной зарплатой и бабушки, велосипед был непозволительной роскошью.  А вот у Жениного лучшего друга Лёши это транспортное средство  водилось, и товарищ  иногда давал ему  покататься.
Когда Женя впервые взгромоздился на велосипед и попытался крутить педали, то тот, словно ретивый конь, почувствовавший неумелого седока, просто-напросто скинул его, и мальчик  плюхнулся на землю, больно разбив коленку. Позже ему всё-таки удалось кое-как укротить этого железного «коня», но руль всё равно слушался плохо и вилял из стороны в сторону.
«Ничего, – успокаивал себя Женя, когда я вырасту, я куплю себе свой собственный велосипед и тогда уже смогу ездить на нём хорошо.»
Когда мальчик учился в восьмом классе, к ним в Чкаловск  приехал  представитель из далёкой Сибири, чтобы провести среди школьников олимпиаду по «химии».  Победителям предлагалось поехать на учёбу в физико-математическую школу Новосибирского Академгородка. Отличнику Жене Медведеву стать победителем этой олимпиады  не составило труда. Так он попал в Академгородок и остался там навсегда, став настоящим сибиряком.

…В субботу Женя с Любочкой, накрыв праздничный стол, с нетерпением ждали появления гостей. Когда позвонили в дверь, Женя со словами: «Наконец-то» кинулся её открывать. На пороге, улыбаясь во весь рот, стояли его коллеги — сотрудники лаборатории. Перед собой они держали сверкающий никелированными деталями новенький велосипед. Замерев от восторга, Женя не мог вымолвить ни слова. На помощь пришла Любочка: «Ну, что же вы встали у порога, гости дорогие? Заходите, закатывайте велосипед.»
«Неужели, это мне?» – наконец, вымолвил виновник торжества, оправившись от первого шока. «Тебе, тебе, – засмеялись его друзья, – будешь теперь поправлять своё здоровье и ездить на работу на велосипеде.»
Банкет прошёл на высоте: пили за новоиспечённого кандидата наук, в ответ звучали благодарственные тосты, много шутили, смеялись и танцевали.  Любочка суетилась, то и дело бегая на кухню и меняя блюда. Вообщем, вечер удался.
На другое утро, пока жена, утомлённая вчерашними хлопотами, ещё спала, Женя решил испытать свой новый подарок. Он вынес велосипед на улицу и откатил его подальше от домов. Там начиналась петляющая по полю тропинка, ведущая к Обскому водохранилищу, которое все сибиряки любовно величали Обским морем.
Выйдя на тропинку,  Женя развернул велосипед и, немного волнуясь, занёс над ним ногу.  Первая  неудачная попытка в далёком детстве ещё была жива в его памяти. Он осторожно присел на седло и, нащупав ногой педаль,  крутанул её.  Но сейчас, на удивление, велосипед оказался более послушным: он тронулся с места, руль вильнул несколько раз то вправо, то влево, но потом,  почуяв крепкие руки седока, выпрямился. Велосипед, сначала медленно, но потом  всё быстрее и быстрее  понёсся по тропинке туда, где далеко впереди голубым зеркалом сверкало на  солнце Обское море.
«Я еду, я еду, – в порыве радости закричал Женя, – как здорово, что у меня есть велосипед, он слушается меня!» Хорошо, что в этот ранний час ещё никого не было вокруг: постороннему наблюдателю было бы странным видеть взрослого мужчину, кричащего, как ребёнок. Кто бы понял, что он кричал от счастья?

…Очень жаль, что этим счастьем он пользовался недолго. Через год велосипед украли прямо с институтской стоянки.